— Ужас какой!

— Да уж… — согласилась Надежда. — Ты только послушала мой рассказ, и то впечатлилась, а я увидела этого повешенного своими собственными глазами. Представь, что я почувствовала!

— Да я не об этом! — зловеще начала Мария. — А о том, что вот ты меня тут отчитывала, а сама-то… Сама сбежала из поликлиники, только пятки сверкали!

— Ты отлично знаешь мои обстоятельства, — нахмурилась Надежда. — Знаешь, что мне нельзя ни в какие криминальные истории влипать.

— А мне, значит, можно?

— Ну, не то чтобы можно, но ты сама себе хозяйка, а я… Вот если муж узнает, то точно мало мне не покажется.

Тут глаза Марии блеснули:

— Вот ты говоришь, что я притягиваю к себе неприятности, как громоотвод, а сама…

— Это не очень своевременно, ты не находишь? Нам сейчас нужно не обвинять друг друга, а объединить наши усилия. Ведь мы с тобой в одинаковом положении, обе были на месте преступления, и обе под подозрением.

— Так ты говоришь, что твой мужик… Этот твой главврач был повешен?

— Во-первых, никакой он не мой. А во-вторых, да, он висел на собственном галстуке, на трубе парового отопления.

— Ужас какой…

— Повторяешься! — Надежда нахмурилась, словно что-то припомнила. — Да, он был повешен, а на бумажке, которую я нашла возле трупа, так и написано:

Мария искоса взглянула на подругу.

— Это ты страждущая и сирая? Да ну…

— Ладно тебе! Не перебивай меня. Значит, он повешен — и в стихах, которые я нашла возле тела, написано о повешении. А эту твою Карину Королёву отравили, и в стихах, которые ты подобрала возле нее, упоминается яд. — И Надежда с выражением, как на детском утреннике, продекламировала: «Пусть черный яд за черные дела / Твою утробу смертью напитает…» Ты видишь, что на каждой бумажке назван именно тот способ, каким убит человек, возле которого оставлены стихи.

— Ты хочешь сказать…

Надежда набрала полную грудь воздуха и отчеканила:

— Я хочу сказать, что эти послания оставили возле трупов преступники… Убийцы!

— Убийцы… — как эхо повторила за ней Мария.

А Надежда вдруг выпалила:

— Нет, не убийцы!

— Ну вот, не поймешь тебя! То убийцы, то не убийцы! Ты уж определись!

— Я как раз определилась. Эти стихи оставили не убийцы, а один-единственный убийца.

— Ты хочешь сказать, что твоего главврача и Карину Королёву убил один и тот же человек?

— Ну да!

— Но какая связь между врачом из районной поликлиники и писательницей?

— Какая между ними связь, пока не знаю. Но ты же видишь, что почерк в обоих случаях одинаковый.

— Не одинаковый. В одном случае повешение, в другом — отравление. Там — галстук, а здесь — яд.

— Я говорю не об орудии убийства, а о почерке. Ты же видишь, что оба текста написаны одной и той же рукой.

Мария пригляделась к стихам и кивнула:

— Ты права. Писал действительно один человек. Почерк красивый, чёткий. И в обоих случаях стихи написаны одним и тем же размером. Это белый стих. Пятистопный ямб.

— Белый? — переспросила Надежда. — Почему «белый»? Чернила вроде синие.

— При чём тут чернила! — отмахнулась Мария. — Белыми называются нерифмованные стихи с соблюдением стихотворного размера. В данном случае это ямб.

— Ах, ну да, — смутилась Надежда. — Я помню, мы в школе проходили все эти размеры. Ну, тебе, конечно, виднее, ты же филолог. Ты об этом явно больше знаешь.

— Ну да… И я как раз вспомнила, что таким нерифмованным ямбом писали современники Шекспира, авторы елизаветинской эпохи. Помню, мы их изучали целый семестр. Потом, по окончании курса, писали о них курсовые работы. Я лично писала о стилистике Кристофера Марло. Препод был ужасно строгий, но и то поставил мне четвёрку. Пятёрок он вообще никогда не ставил, так что четвёрка на его курсе считалась высшим баллом.

— Не отвлекайся на студенческие воспоминания. Вряд ли кто-то из современников Шекспира дожил до нашего времени и совершил эти убийства!

— Можешь не язвить. Мне и без того тошно. И вообще, что нам с этих стихов?

— Я только хочу сказать, что стихи — наше с тобой алиби. Если эти убийства совершил один и тот же человек, это значит, что мы с тобой вне подозрения.

— Почему это?

— Потому что тебя не было в поликлинике, когда убили главврача, а меня не было в ресторане во время этой вашей церемонии. Ни ты, ни я не могли совершить оба убийства.

— Да, но мы унесли стихи, значит, они ничего не доказывают. Даже если мы их вернём, то не сможем доказать, что нашли их именно на месте преступлений.

— Но если мы выясним, кто их написал, мы найдём убийцу, а дальше уже дело техники доказать его вину. Но вот как выяснить автора этих стихотворных отрывков?

Мария не ответила, судя по выражению лица, она что-то мучительно вспоминала. Наконец после небольшой паузы она задумчиво потёрла лоб.

— Где-то я совсем недавно видела очень похожий текст. Такой же нерифмованный пятистопный ямб.

— Где? Постарайся вспомнить, это очень важно!

— Да стараюсь я, стараюсь… Вообще, где я была в последнее время? Я сейчас очень мало куда выхожу, только в издательство, да еще в этот ресторан, будь он неладен. — Она наморщила лоб и вдруг выпалила: — В издательстве! Я видела похожие стихи в издательстве, когда приходила смотреть редактуру! Мне Лика дала по ошибке чужой текст. Только он был, разумеется, распечатан на принтере, поэтому я его не сразу узнала.

— Ну, так вспомни, что это был за текст?

— Лика сказала, что это драма Томаса Вольсингама, второстепенного автора шестнадцатого века, современника Шекспира и Марло. В том отрывке, который я успела прочитать, говорилось о мести. О том, что месть — дело долгое. Нет, о том, что божьи мельницы мелют медленно, но верно… Нет, точно не могу вспомнить.

— Ладно, но что нам это даёт? Вряд ли наш убийца — английский писатель шестнадцатого века.

— Опять ты язвишь!

— Мне пора уже, у меня с врачом встреча! — вспомнила Надежда и схватила телефон. — Вот, от нее сообщение. Будет в кафе рядом с поликлиникой, у нее как раз время между вызовами и приёмом. Еще нужно в магазин зайти, коробку конфет купить подороже. А ты выясни в издательстве, чья это была рукопись, кто её принёс, имя переводчика… Ну, сама знаешь, что нужно.

— Уж как-нибудь… — проворчала Машка недовольно, на том подруги и расстались.

В отличие от своей подруги Машки, Надежда никогда никуда не опаздывала, поэтому вошла в кафе одновременно с тёткиным участковым врачом. Звали врача Лидия Андреевна, была она чуть помоложе Надежды, внешне симпатичная, к больным относилась по-человечески, тётка была ею очень довольна.

Дамы уселись за столик, Лидия Андреевна с сожалением отказалась от ланча, она взглянула на часы и сказала, что у нее есть время только выпить кофе. Когда принесли заказ, Надежда отдала ей папку с документами и коробку конфет. Лидия Андреевна сказала, что всё сделает сама, потому что главврач… Она посмотрела на Надежду очень внимательно, потом отставила чашку и сказала, что Тамара Васильевна отзывалась о племяннице очень хорошо.

— О вас тоже, — вставила Надежда. — Так что…

Дамы посмотрели друг на друга и мило улыбнулись.

— Вы только тёте своей не рассказывайте, но главного-то нашего того… убили, — сказала врачиха.

Надежда хотела ахнуть и театрально всплеснуть руками, но решила не заморачиваться, не тратить время попусту.

— Да, нашли в кабинете. Повесился на трубе парового отопления, — продолжила Лидия Андреевна, допивая кофе. — Потому трубу и прорвало.

— Он сам или его убили? — спросила Надежда.

— Полиция точно не знает, но склоняется к версии убийства… Всех наших врачей опросили — что да как. Пациентов тоже. Ну, тех, конечно, кто у кабинета был. Правда, говорят, самый главный свидетель сбежал. А может, даже подозреваемый.

Надежда насторожилась, но всё же решила спросить:

— А откуда вы такие подробности знаете?

— У меня есть знакомый полицейский, майор. Его мама наблюдается у меня. Мы как-то с ним случайно познакомились.

Улыбка Лидии Андреевны была настолько безмятежной, что Надежда сразу признала врачиху за свою. Она тоже улыбнулась, а докторица продолжала:

— Понимаете, пациенты вспомнили, что главный свидетель — мужчина средних лет, лысый. Так вот, он всё время без очереди старался протыриться. Я, говорил, на минуту, мне, говорил, только справку забрать, она, мол, у главврача на столе лежит.

«Точно, что-то такое он бормотал», — вспомнила Надежда, тщательно следя за выражением своего лица.

— А при обыске никакой справки на столе не нашли, — многозначительно посмотрела врачиха в глаза Надежде. — Целый день суматоха, а к закрытию поликлиники в гардеробе обнаружили, что одна куртка на вешалке осталась. А в куртке…

— Неужели паспорт? Или еще какой документ?

— Этого нет, врать не буду. Нашли извещение на посылку. Ну, знаете, как на почте от руки бланк заполняют: «На ваше имя пришла посылка. Просьба получить ее до такого-то времени, а то отправим обратно отправителю».

— Ну да, там и адрес обычно есть, и фамилия.

— Только в извещении была указана женская фамилия. А куртка мужская, представляете?

— Угу… А что тут странного? Может, ему жена поручила посылку забрать.

— Вы думаете? — за секунду прикинула врачиха. — Тогда она и паспорт свой должна была ему отдать. А паспорта не было. И вот Серёжа… то есть майор, спрашивает меня, знаю ли я этот адрес? Конечно, говорю, это же территория нашей поликлиники! Участок не мой, но как-то замещала терапевта, даже ходила на вызов на ту улицу. Короче, нашли квартиру. Живёт там старушка восьмидесяти лет, Сарычева Пелагея Ивановна. Опросили ее. Сарычева утверждает, что ничего не знает, никакого мужчину в свою квартиру не пускала, по описанию его не узнала, и как ее извещение к незнакомцу в карман попало, понятия не имеет.

— Квартиру ему сдаёт и боится признаться, потому что неофициально? — тут же догадалась Надежда.

— Ну, в полиции тоже, конечно, так подумали, но бабушка твёрдо на своём упёрлась — я не я, и лошадь не моя, ничего про извещение ведать не ведаю. Квартиру никогда не сдавала, хотя квартира у нее двухкомнатная. Вот у меня есть тётка, — отвлеклась от основной темы Лидия Андреевна, — так она, имея две комнаты, утверждает, что у нее не две, а полторы. Вторая комната узкая, вроде как пенал, только с окном…

— Загадочная история… — пробормотала Надежда и хотела уже распрощаться с симпатичной докторшей, но та вдруг побледнела, чертыхнулась тихонько и сделала попытку сползти под стол. Попытка не удалась, манёвр не получился, и она застыла на месте с обречённым выражением на лице.

Надежда осторожно повернула голову и увидела, что в кафе вошла, точнее, ворвалась женщина неопределённого возраста, в сером стёганом пальто. Оно было расстёгнуто и болталось где-то сзади, как крылья у ангела, потому что женщина, видно, очень торопилась и была перевозбуждена. Она таращила глаза, широко открывала рот, а волосы у нее на голове стояли торчком, как от удара электрическим током.

В первый момент Надежда подумала, что с женщиной произошла какая-то катастрофа, но приглядевшись, сообразила, что, скорее всего, эта дама всегда так выглядит, это ее обычное состояние. Женщина обвела зал орлиным взором, и Наде почудилось, что она видит перед собой активистку Шуру из старого кинофильма о служебных романах.

— Чёрт-чёрт… — тихонько попискивала Лидия Андреевна, явно пытаясь провалиться сквозь землю. — Как это некстати… — Она незаметно смахнула в сумку папку с документами и коробку конфет, но было уже поздно: женщина с горящим взором с разбегу затормозила возле их столика.

— Лида! — взвыла она срывающимся голосом. — Вот хорошо тебе! Сидишь, кофеёк попиваешь, а я забегалась совсем!

— Ты же всегда так… — не утерпела Лидия Андреевна. — Горишь на общественной работе.

Надежда не ошиблась: взъерошенная женщина оказалась злостной общественницей, из тех, кто всегда собирает деньги на свадьбы и дни рождения, организует транспорт на похороны, покупает памятные подарки юбилярам… Точно, Шура из бухгалтерии, один в один.

— Да, а кроме меня кто-нибудь что-нибудь делает? — возразила женщина, пододвигая себе стул от соседнего столика и тяжело плюхаясь на сиденье. — Человек-то умер, а никому и дела нет, что нужно на похороны…

— Насколько я знаю, до похорон еще далеко, — заметила Лидия Андреевна. — Из судебно-медицинского морга тело не отдали. Экспертизы ждут, дело долгое.

— Ага! А некролог сочинить и красиво напечатать? А портрет покойного в холле повесить? А вазу с цветами под ним поставить? И кто это всё сделает? Пушкин?

— Он точно не будет, — вздохнула Лидия Андреевна.

— Вот и я о том же! — Женщина алчно оглядела стол, мигом сцапала и уплела оставшееся на тарелке пирожное. — Значит, поискала я фотографию, нашла только официальную, с документа. А хочется же, чтобы человек был на ней как живой, чтобы запомнили его таким! — Она облизала крем с пальцев.

Надежда невольно поёжилась, вспомнив, в каком жутком виде застала главврача. Ну, ей-то его помнить ни к чему, он ей никто…

— Позвонила я покойнику домой, — продолжала тётя. — Но там всё глухо, как в танке. Ответила первая жена. Он с ней развёлся. Она говорит, что нет у нее никаких фотографий, она все выбросила и на похороны идти не собирается. — Тётя шумно перевела дух. — А на второй жене Артур Альбертович еще не успел жениться. Я ей тоже звонила. Она тоже ничего про фотки не знает, нет у нее его фото. Я попросила поискать в бумагах Вишневского. Она нашла в письменном столе какие-то старые, любительские, вот… — Женщина вытащила пластиковую папку и дёрнула резинку.

Резинка лопнула, папка раскрылась, и фотографии цветным веером рассыпались по столу, несколько упали на пол и даже улетели глубоко под стол. Тётка охнула, тяжело наклонилась и принялась их собирать. При этом она опрокинула чашку с остатками кофе, задела локтем тарелку, которую Надежда едва успела подхватить, и наступила ногой на снимки, рассыпанные в художественном беспорядке. И пока Лидия Андреевна успокаивала встревоженную официантку, Надежда помогала собирать снимки с пола.