Достопочтенный Томас Вольсингам подошёл к дому лорда Кроули и постучал в дверь бронзовым молотком в форме грифона.

Дверь распахнулась, на пороге появился дядюшкин дворецкий.

— Сэр… — протянул он с непередаваемым выражением.

— В чем дело, Джонс? — сухо осведомился достопочтенный. — Дядюшка дома?

— Нет… Он в поместье.

— Глупости! — оборвал достопочтенный дворецкого. — Я знаю, что он в Лондоне. И он бы ни за что не поехал в поместье без тебя. Он без тебя и одеться-то не может! — Достопочтенный решительно отодвинул дворецкого в сторону и вошёл в дом.

Дядюшка Томаса, лорд Кроули, носил титул четвёртого графа Монмутского и был членом палаты лордов. Детей у него не было, по крайней мере законных, и поэтому его племянник Томас Вольсингам должен был со временем унаследовать все дядюшкины многочисленные титулы и владения, включая прекрасное поместье в Дорсете и этот самый лондонский дом. По этой причине Томас носил временный титул «достопочтенный» и, что гораздо важнее, пользовался неограниченным кредитом лондонских ростовщиков. По этой же причине Томас старался лишний раз не раздражать своего дядю.

Однако это трудно ему удавалось.

Томас пересёк холл под строгими взглядами двух египетских статуй, поднялся по парадной лестнице на второй этаж и быстро направился к дядюшкиным покоям.

Дворецкий спешил за ним, безуспешно пытаясь остановить:

— Сэр, стойте! Туда нельзя!

— Что значит «нельзя»? — раздражённо бросил достопочтенный. — Ты забываешься! Очень скоро этот дом станет моим!

— Но, сэр, его светлость будут очень недовольны… Чрезвычайно недовольны…

На этот раз Вольсингам не удостоил дворецкого ответом.

Он подошел к двери дядюшкиного кабинета. Перед этой дверью с выражением тупой почтительности стоял лакей лорда, француз Легран. При виде достопочтенного он разинул рот и воскликнул:

— Сюда нельзя!

— Ты забыл добавить «сэр»! — рявкнул на него Томас.

— Сюда нельзя, сэр!

Вольсингам одним движением отпихнул забывшегося лакея от двери кабинета. Ему стало действительно любопытно, чем таким занят дядюшка, если принимает такие предосторожности. Небось развлекается с какой-нибудь белошвейкой.

В свои без малого семьдесят лет лорд Кроули был, как говорится, малый не промах и не отказывал себе ни в каких земных удовольствиях — ни в изысканных кушаньях, ни в лучших французских и испанских винах, ни в близком общении с доступными дамами.

Томас это одобрял — чем больше дядюшка развлекается, тем скорее отправится к первым трём графам Монмутским, оставив племяннику всё свое состояние.

Лицо лакея вытянулось, но он не посмел или не успел ничего предпринять, потому что Томас уже распахнул дверь и влетел в дядюшкин кабинет.

Как он и подозревал, дядя кувыркался на диване с какой-то юной особой. Томас разглядел задранные юбки, пышную пену кружев, стройную ножку и весело поздоровался:

— Дядюшка, поздравляю, у вас новая воспитанница! Познакомьте меня с ней!

Дядя издал злобный рык, оглянулся.

— Кто тебя сюда пустил?!

— Дядюшка, да что такого…

И тут он увидел лицо обладательницы задранных юбок. Томас поперхнулся и отлетел к двери, как от сильного и неожиданного удара. У него перехватило дыхание.

Юная особа, с которой развлекался дядюшка Томаса, лорд Кроули, четвёртый граф Монмутский, и прочая, и прочая… Эта юная особа была не кто иная, как Элизабет Блумбери. Та самая Элизабет Блумбери, тот самый ангел красоты и добродетели, с которым Томас намеревался соединить судьбу.

Хорошенькое личико Элизабет, обрамлённое белокурыми локонами, побледнело более обычного, и она воскликнула:

— Томми, это совсем не то, что ты подумал! Мы с лордом Кроули… Мы с твоим дядюшкой…

— Читали Евангелие, я полагаю? — процедил Томас, с трудом восстановив дыхание. — Ну, а юбки, должно быть, задрал нахальный сквозняк?

И тут ангельское личико Элизабет Блумбери перекосилось, щеки покраснели, и она выпалила:

— Ты, сосунок несчастный, и в подмётки не годишься лорду, своему дядюшке! Я только потому благосклонно принимала твои ухаживания, что надеялась ближе познакомиться с ним! — После этого прекрасная Элизабет разразилась такими грязными ругательствами, от которых покраснели бы матёрые грузчики в лондонском порту. А лорд Кроули, четвертый граф Монмутский, только хохотал от удовольствия и хлопал себя по ляжкам:

— Ну, Бетти, ты молодец! Так его!

Надежде снился странный сон.

Снилось ей, что она стоит в очереди в поселковом магазине среди озабоченных тёток. За прилавком магазина возвышалась монументальная продавщица в несвежем белом халате. Самым странным в ней было то, что глаза продавщицы были завязаны черной повязкой, и так, с завязанными глазами, она обслуживала покупателей. Ничего не видя, она отыскивала на полках банки и коробки, с завязанными глазами отрезала бруски сливочного масла и сыра, с завязанными глазами взвешивала их на допотопных весах с чугунными гирьками.

Надежда, посмотрев на это вопиющее безобразие, неуверенно предложила:

— Может, лучше повязку снять?

— Нельзя! — грозным голосом возразила продавщица. — Без повязки будет несправедливо!

И остальные покупатели в магазине повернулись к Надежде и заголосили:

— Нельз-зя! Нельз-зя! Никак нельз-зя!

Эти голоса слились в какой-то непрерывный, нервозный и назойливый звук, вроде неотвязного комариного зудения, и от этого звука Надежда проснулась.

Она лежала в собственной постели.

В окно светило весеннее солнце, время, судя по всему, было уже не очень раннее, муж ушёл на работу, а на тумбочке рядом с кроватью заливался звоном Надеждин мобильный телефон.

Надежде стало совестно. Это же надо так разоспаться, чтобы не слышать будильника и не проводить мужа на службу! Вот уж и правда, стыдобища!

Телефон звонил и звонил. Надежда схватила телефон и поднесла к уху.

— Ты что, еще спишь? — услышала она.

— Это кто? — хриплым со сна голосом отозвалась Надежда.

— Точно, спишь! А ты знаешь, который сейчас час?

— Это ты, Машка? — узнала Надежда подругу. — У тебя опять что-то стряслось?

— Что значит «опять»? — возмутилась Мария.

— «Опять» значит «опять»! Раз ты звонишь в такую рань, значит, у тебя что-то случилось! Ты здорова?

— Что ты считаешь «ранью»? — удивилась Мария. — Ну ты даёшь… Да, я здорова, — ответила Машка неуверенно. — Но… Послушай, Надюш, можно я к тебе сейчас приеду? Мне с тобой нужно непременно поговорить!

— Прямо сейчас? — простонала Надежда. — Это никак не может подождать?

— Нет, не может! — отрезала Мария, но тут же уточнила: — Муж дома?

— Нет, уже ушел на работу, — ответила Надежда, прислушавшись к квартирным звукам неясного происхождения — вот звонко упала на пол чашка и, кажется, разбилась, вот заскрипела дверца… — Бейсик, не смей! — заорала Надежда и одним тигриным прыжком оказалась на кухне.

Но было поздно.

На кухне она застала замечательную картину.

Еще с вечера Надя оставила на столе блюдо с домашним печеньем и прикрыла его глубокой тарелкой. Очевидно, что муж, торопившийся утром на работу, неплотно закрыл дверь кухни, и наглый котяра проник в запретное помещение, пока Надежда видела десятый сон. Он сдвинул тарелку и разбросал печенье по столу просто так, из чистого хулиганства. Потом, услышав Надеждин голос, понял, что сейчас ему мало не покажется, и прыгнул на шкаф, по дороге сбросив на пол чашку. Но поскольку с возрастом кот стал тяжеловат, то уже не мог запрыгнуть на высокий шкаф даже со стола, поэтому на лету оттолкнулся еще и от дверцы, жалостный скрип которой и услышала Надежда. Дверца скрипела не зря, у нее оторвалась петля.

— Ну что же это такое! — застонала Надежда.

Негодяй сидел на шкафу, трусливо прижав уши, так что Надя в бессильной ярости только метнула в него рукавичку-прихватку.

— Что, что случилось?! — надрывался в трубке Машкин голос.

— Да ничего, — мрачно ответила Надежда. — Всё в порядке.

— Тогда сейчас приеду!

— Ну, хоть минут сорок дай… В себя прийти.

— Ладно, сорок минут можно, я как раз доеду.

За сорок минут Надежда успела принять душ и кое-как привести себя в порядок. Кофе пить она не стала, резонно рассудив, что выпьет его с подругой. Кроме того, нужно было проучить кота. Она хотела подкараулить наглеца, когда он спустится с буфета, и хорошенько шлёпнуть его кухонным полотенцем, но Бейсик был кот неглупый и осторожный, а главное, прекрасно изучил Надеждин нетерпеливый характер, поэтому окопался на шкафу.

Тут позвонила тётка, сказала, что договорилась с участковой докторицей, нужно только ей передать папку с документами, та сама найдёт, у кого подписать, в поликлинике такой беспорядок, что непонятно, кто теперь будет за главврача. Нужна коробочка конфет в подарок врачу. Получше. В благодарность за хлопоты…

Надежда еле отвязалась от тётки.

Наконец приехала Мария. Надя проводила ее на кухню, заправила кофеварку и повернулась к подруге.

— Ну, что у тебя на этот раз случилось? Выкладывай.

— Убийфство! — невнятно ответила Машка, запихивая в рот печенье, и Надежда решила не говорить ей, что всё печенье перелапал кот. Ну и что такого, не по полу же он его катал…

— Опять?! Сколько можно? — вздохнула Надежда, у нее совершенно не было настроения разбираться с Машкиными проблемами.

— Что за тон? Я пришла к тебе просить совета и помощи, а ты со мной разговариваешь, как с провинившимся ребёнком!

Надежда устыдилась. Она вспомнила, что сама только вчера столкнулась с ужасным преступлением.

— Ну, извини… Рассказывай, что у тебя произошло. Только подробно и обстоятельно.

Мария подробно и обстоятельно рассказала подруге, как накануне отправилась в ресторан на торжественный приём и чем это торжество закончилось.

— Говоришь, ты оттуда сбежала? — спросила Надежда, дослушав рассказ до конца. — Но это же глупо! Тебя ведь всё равно сразу вычислят! Вы же все друг с другом знакомы!

— Да, а знаешь, как я перепугалась? Я ни о чем думать не могла, лишь бы оказаться как можно дальше от этого ресторана.

— Слушай, но это же ребячество! Ты, взрослая самостоятельная женщина, романов вон сколько написала, а ведёшь себя как подросток, да и те бывают умнее! Ну, нельзя же так, теперь ты сама на себя компромат дала! Что ты в полиции скажешь? Ну что, что еще такое? — Она увидела, что в Машкиных глазах стоят слезы.

«Это она еще не знает, что я подменила бокал», — подумала Мария.

— Ну ладно… — Надежда хотела сказать что-то неодобрительное, но вспомнила, как сама только вчера сбежала с места преступления, — и благоразумно промолчала. Вместо этого она попросила Марию рассказать ей всё еще раз, ничего не пропуская.

— Я есть хочу! — тут же закапризничала Машка.

Надежда прекрасно знала эту особенность своей подруги — при стрессе и волнении она начинала безумно хотеть есть. Так что сейчас она отодвинула от нее уполовиненную тарелку печенья и мигом подогрела оставшуюся от вчерашнего ужина картофельную запеканку, щедро полила ее сметаной и положила сбоку оливки и маринованные огурчики.

Приём пищи никогда не мешал Марии разговаривать, это у нее профессиональное, утверждала она. Преподаватели приноровились есть быстро, чтобы время не тратить, бывает перерыв всего пятнадцать минут.

Надежда пила кофе и задавала вопросы по делу, к примеру, в каком платье была Карина да сколько примерно, на Машкин взгляд, у нее лишнего веса.

— Да какая теперь разница? — рассердилась Машка. — Ведь она умерла! Представляешь, я с ней только что разговаривала — и тут она прямо на моих глазах — бац! — и умерла! — захлопала она ресницами. — Может быть, если бы я не отдала ей свой салат, она осталась бы жива. Остальные-то выжили, отделались только тошнотой. Может быть, всё дело в том, что она съела двойную порцию?

— Я всегда говорила, что обжорство до добра не доводит, — машинально подтвердила Надежда и снова посмотрела на подругу: — Так ты говоришь, какой-то мужик видел, как ты меняла бокалы с салатом?

— Да, и он дал мне понять, что видел.

— Плохо… — вздохнула Надежда.

— Еще бы не плохо.

— Умеешь же ты попадать в неприятности! Как будто ты их притягиваешь!

— А ты умеешь утешить. Подруга называется. Я к тебе пришла за поддержкой, а ты… — Мария всхлипнула и полезла в сумку за платком.

Пока она его искала, из сумки выпал смятый листок и спланировал на стол перед Надеждой. Надежда расправила его, взглянула… и переменилась в лице.

— Что это? — Она показала Марии листок.

Мария промокнула мокрые глаза платочком и всхлипнула:

— Ах, это… Понятия не имею.

— То есть как это не имеешь? Этот листок со стихами только что выпал из твоей сумки! Ты должна знать, как он там оказался.

— Знать должна, но не знаю. Ну да, он был у меня в сумке, но как туда попал, я не представляю. Вчера я его там же нашла. Точнее, он вывалился из сумки, так же, как и сейчас.

— Но как он в сумке оказался? Тебе его кто-то подсунул?

— Нет… Думаю, я сама случайно прихватила его, когда уходила из ресторана. Я собрала свои вещи в сумку, чтобы ничего не оставлять на месте преступления.

— Так ты хочешь сказать, что этот листок лежал возле трупа несчастной Карины?

— Ну да, скорее всего. А почему ты на меня так смотришь?

— Вот почему! — Надежда полезла в ящик стола и принялась там рыться. — Да где же он… Должен быть здесь…

— Что ты ищешь? — нетерпеливо спросила Мария.

— Вот что! — И Надежда положила рядом с ее листком второй, точно такой же.

— Интересно… — Мария разгладила листок и начала читать с выражением и даже немного подвывая:

— Что это? — удивленно спросила она, оторвавшись от чтения.

— То, что видишь. Стихи какие-то…

— Но откуда ты их взяла?

Надежда тяжело вздохнула, отпила кофе и честно рассказала подруге о своих приключениях в поликлинике. Мария слушала ее, распахнув глаза, а когда Надежда закончила своё повествование, шумно выдохнула: