Но на этом, пожалуй, и все. День прошел, другой наступил… продолжать раскопки или объявить о промежуточном результате — вот и весь имеющийся у нас выбор. Конечно, мы радуемся каждому новому открытию. И, признаться, немного гордимся своей работой. Археология — это командный труд, требующий от каждого большого терпения и усердия. Красивая находка как оазис, где караван отдыхает, прежде чем отправиться дальше по пустыне. И конечно же, правда, что археологический парк, где ведутся новые исследования и делаются открытия, привлекает этим и посетителей. Но все это побочные эффекты — желанные, но не главные: настоящая причина, по которой мы поддерживаем эту форму коммуникации, другая. Археология и охрана памятников финансируются обществом посредством покупки входных билетов, налогов или пожертвований. С нашей стороны, я считаю, мы обязаны информировать общественность о результатах своей работы. Причем своевременно и в доступной форме, а не только в специализированных публикациях, которые никто за пределами профессионального круга не понимает и которые готовятся к печати годами, а то и десятилетиями.

К сожалению, небольшая, но очень крикливая часть итальянской общественности считает по-другому. Они обвиняют директоров, открыто общающихся с публикой, в том, что те гонятся за сенсациями. Речь идет о scoperte a orologio, что по-немецки можно перевести как «открытия по заказу». Как будто у нас есть секретный план, по которому каждые несколько месяцев предусматривается «сенсационное открытие», извлекаемое нами из ящика, — возможно, даже по указанию высших эшелонов министерства: оно ловко использует археологические сенсации, чтобы отвлечь внимание от других тем, причем всегда в нужный момент!

Каждый, кто знаком с ремеслом археолога, знает, насколько абсурдно это представление. Но, как и любая теория заговора, эта точно так же невосприимчива к аргументам фактического свойства. Напротив, любое доказательство того, что в наших действиях отсутствует злой умысел, рассматривается лишь как очередное свидетельство нашей хитрости, призванной ввести других в заблуждение. За всем этим скрывается какой-то дьявольский план! Чем больше человек увлекается такими спекуляциями, тем сложнее ему, как я себе представляю, в какой-то момент признаться: на самом деле все очень просто. Кто копает, тот находит. А кто находит, должен отчитаться перед своими согражданами, финансирующими эти поиски, не так ли?

Когда мы представили прессе комнату рабов из Чивита Джулиана, газета Fatto Quotidiano, одна из ведущих ежедневных газет Италии, вышла с заголовком: «Помпеи и компания: раздутые сенсации, миллионы евро и престижные должности, падающие с неба»[38]. Все эти открытия не более чем струйка гипса, залитого в пустоты в земле (что технически верно), которые в очередной раз подаются как «сенсационная находка» в целях «маркетинга» и «пропаганды».

Я позвонил главному редактору и попросил о возможности дать опровержение. Мой текст был напечатан без сокращений, но предложенный мной заголовок был изменен. Это происходит почти всегда, даже с авторами, работающими в редакции. Заголовки придумывают верстальщики, которые отвечают за общий вид страницы.

Мне повезло, выбранный ими заголовок был намного лучше моего: «„Комната рабов“ в Помпеях: необычайная ценность обыденного». Что прекрасно отражает особенность данного открытия. Но «необычайная ценность обыденного» — это и программа, и название для моего личного подхода к археологии и к Помпеям. Топливо для моего двигателя, так сказать.

Нужно понимать, что историография и археология создают мир, как бы перевернутый с ног на голову. Тексты, надписи, здания, гробницы, созданные по воле крошечного меньшинства богатых и могущественных, составляют подавляющее большинство имеющихся у нас источников. То, что в наше время доступно лишь узкому кругу — мир сверхбогатых и наделенных властью, — доминирует в нашем взгляде на древнеримскую жизнь.

Отчасти это связано с природой сохранившихся исторических источников: бедные редко пишут дневники, письма и трактаты, которые еще реже доходят до нас. Археологические условия также благоприятствуют сохранности того, что имело отношение к древнему высшему классу: храмы, дворцы и мавзолеи оставляют более долговечные следы, чем хижины, торговые палатки и мастерские. Таким образом, точка зрения элиты подобна экрану, закрывающему древнюю реальность, на который проецируется совершенно определенное ви́дение действительности. Например, все, почти без исключения, сведения о жизни древних рабов мы черпаем из текстов рабовладельцев или из записей небольшой группы разбогатевших вольноотпущенников. А более чем 90 % свидетельств о жизни древних женщин вышли из-под пера мужчин.

Помпеи — как прорезь в этом в экране, сквозь которую у нас есть возможность заглянуть за пределы официальной версии истории. Поэтому особенность Помпей — это не храмы (более грандиозные храмы находятся в Пестуме и Поццуоли), не амфитеатр или театр (более крупные есть в Риме, Капуе или Вероне). Скорее, это сеть мастерских, жилых домов, таверн, постоялых дворов, лавок, бань и борделей, которая делает Помпеи уникальным местом в археологии. Знаменитые помпейские настенные росписи ценны не столько своими художественными качествами (хотя некоторые из них едва ли уступают фрескам из императорских дворцов Рима), сколько своим количеством и сохранностью в исходном месте. Это позволяет понять античное искусство в его повседневном контексте, как часть обычной жизни в домах высшего и среднего класса.

Комната рабов в Чивита Джулиана делает эту прорезь в экране чуть больше. Вот так жили рабы, которые в текстах античных писателей всегда упоминаются лишь вскользь, и об их спальнях почти никогда не говорится ни слова. Или эта комната открывает нам взгляд на повседневную жизнь юридически свободных женщин и мужчин, живших в бедности? Было ли то, что мы здесь видим — три койки на 16 кв. м, — реальностью жизни большинства населения Помпей?

Я думаю, да. Но, чтобы прояснить это, нам нужно немного отклониться от темы и в результате прийти к другому открытию, сделанному в 2022 г., похоже, подтверждающему эту гипотезу. Забегая вперед, скажу лишь: в последние десятилетия перед извержением Везувия в 79 г. н. э. Помпеи жили в ожидании катастрофы — не только из-за надвигающегося природного катаклизма, но и потому, что город находился в шатком экономическом и социальном положении, постоянно балансируя на грани краха.