– Я отправляюсь ловить Наполеона! – сообщил мне молодой страж порядка. Дело было на палубе «Кокко-мару», небольшого парового судна, ходившего к отдаленным островам, лежавшим на юге от архипелага Палау [37].

– Наполеона?

– Да, Наполеона! – со смехом подтвердил молодой офицер, судя по всему рассчитывая вызвать у меня удивление. – Правда, этот Наполеон – островитянин. Так зовут одного мальчишку из местных.

Некоторые островитяне носят довольно странные имена, причем самые разные. В былые времена имена местным жителям нередко давали христианские миссионеры, поэтому тут много Марий, Францисков и иже с ними; опять же, поскольку раньше эти территории принадлежали Германии, то иногда встречаются, например, Бисмарки; однако имя Наполеон было диковинным. Что ни говори, а в сравнении с прочими известными мне островными именами – Ситигацу (наверное, его обладатель родился в июле), Кокоро (в честь сердца?) или, скажем, Хамигаки [38] – это, вне всяких сомнений, звучало гораздо внушительнее. Но именно из-за чрезмерной своей внушительности вызывало улыбку.

В тени растянутого на палубе парусинового тента я услышал историю Наполеона, смуглокожего малолетнего хулигана.

Еще два года тому назад Наполеон жил в городе Короре, но в бытность свою учеником третьего класса государственной школы садистски надругался над младшей девочкой – замучил ее чуть не до смерти. Потом последовало еще два-три подобных случая с его участием, а кроме того он, похоже, занялся воровством; в итоге в позапрошлом году в качестве наказания – ибо совершеннолетия он еще не достиг, ему тогда было тринадцать – его выслали из Корора на далекий южный остров С. Формально С. включали в островную группу Палау, но с точки зрения геологии он отношения к ней не имел, да и обитатели его принадлежали к народности, происходившей с востока – из центральной части Каролинского архипелага, поэтому и по языку, и по обычаям разительно отличались от палаусцев. Неудивительно, что даже Наполеон, этот испорченный подросток, поначалу там присмирел, но у него, похоже, имелся особый дар приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам (или, скорее, преодолевать их), поскольку не прошло и полугода, как он вновь начал проявлять свой неукротимый зловредный норов. От главы расположенного на острове селения в палауский отдел Управления посыпались жалобы: молодежь местную запугал, с девицами и замужними женщинами ведет себя непотребно – все страдают. Казалось бы, там, на удаленном острове, отпетого хулигана вполне можно было призвать к ответу, но вместо этого взрослые островитяне почему-то трепетали перед ним от страха. Население острова С., и без того крайне малочисленное, год за годом продолжало сокращаться, так что остров почти превратился в необитаемый, и местные жители, видимо, настолько пали духом, что не находили в себе сил приструнить даже какого-то мальчишку пятнадцати-шестнадцати лет.

Офицер, с которым мы теперь беседовали, ехал ловить Наполеона, поскольку в подразделении военной полиции при палауском отделе Управления приняли решение – в отсутствие попыток подростка к исправлению – продлить срок его ссылки, а кроме того, указали для него новое место пребывания, заменив остров С. на заокраинный островок Т., расположенный еще южнее. В сопровождении одного подчиненного из местных офицер плыл на крошечном пароходике – крайне редко принимавшем на борт выходцев с внутренних территорий, да и вообще делавшем рейсы от силы раза три в год, – чтобы претворить принятое решение в жизнь и заодно собрать подушный налог с обитателей наиболее удаленных островов.

– Вы полагаете, сам Наполеон покорно взойдет на это судно и отправится с вами на остров Т.? – усомнился я, и офицер сделался серьезен:

– О чем вы? Каким бы злодеем его ни представляли, он всего лишь островной мальчишка. Не будет с ним никаких проблем.

Произнесено это было уже не тем тоном, в каком до сих пор велась беседа: к своему удивлению, я уловил в голосе собеседника раздражение и только тогда осознал, что слова мои могли показаться офицеру полиции, привыкшему пользоваться среди островитян непререкаемым авторитетом, оскорбительными.

Положим, Наполеона вывезут с острова С., где его присутствие якобы создает серьезные проблемы, переправят на Т., но ведь и там, скорее всего, обитает кучка обессиленных людей, и они, в свою очередь, не будут знать, что с этим хулиганом делать. Неужели нет иного выхода? Например, отправить там же, в Короре, на исправительные работы, обеспечив строгий надзор? И вообще: по какому закону, хотелось бы мне знать, к подростку применяют такую стародавнюю меру наказания, как ссылка? На что опираются, когда судят не внесенных в японские реестры [39] островитян и, в частности, тех из них, кто не достиг совершеннолетия? Будучи служащим того же Управления, я занимался совсем другими вопросами, притом к исполнению обязанностей приступил совсем недавно, поэтому многого не знал и хотел расспросить собеседника подробнее, но понял, что задел его чувства, и решил от дальнейших вопросов воздержаться, тем более что рядом с нами стоял его помощник из местных.

– По словам капитана, около полудня мы должны подойти к С., но я думаю, рассчитывать на это не стоит. Сколько раз бывало, что судно вот так же, чуть не полдня, дрейфует и в итоге уходит слишком далеко, – проговорил офицер, меняя тему; при этом он потянулся – и устремил взгляд в сторону моря. Я последовал его примеру и, прищурившись, тоже принялся с безмятежным видом изучать ослепительно сияющее море и небеса.

А погода и правда изумительная. До чего лучезарна синева – что морская, что небесная! Ясная, прозрачная лазурь неба постепенно растворяется в золотистой дымке, что смутно курится у линии горизонта, и, кажется, совсем уже сходит на нет, когда снизу в свой черед расстилается вдруг, набухает, поднимается ввысь вода роскошного оттенка индиго, который будто пропитывает тебя с головы до ног, стоит только раз на него взглянуть. Наполненный внутренним светом иссиня-фиолетовый диск, безграничный и прекрасный, вздувается невероятно высоко, мощно, а затем резко опадает, ухает обратно, то виднеясь выше беленых фальшбортов, то скрываясь где-то внизу. В памяти само собой возникло имя Кондзёки [40]. Не знаю, что это за демон, но в тот момент мне смутно подумалось, что за особым великолепием здешнего моря и неба скрываются, возможно, мириады таких маленьких синих демонов-они, безудержно отплясывающих в ярком серебряном свете.

Немного погодя, ослепленный чрезмерным сиянием, я отвернулся от морских вод и перевел взгляд туда, куда глядел прежде: молодой офицер, который еще недавно вел со мной беседу, теперь мирно посапывал, уснув прямо в полотняном шезлонге.

Около полудня судно прошло сквозь разрыв в полосе рифов и вошло в бухту. Остров С. Эльба маленького смуглокожего Наполеона.

Низкий, без единой возвышенности, коралловый островок. Плавная дуга, выписанная пляжным песком – крошевом из разрушенных кораллов, первозданно бела, на нее больно смотреть. В синеватом полуденном свете высится величавый ряд старых кокосовых пальм; под ними кое-где угадываются скромные хижины туземцев, страшно маленькие и приземистые. На берег вышли два-три десятка человек, мужчины и женщины; все щурились, закрывались от солнца ладонями – и разглядывали наше судно.

Из-за отлива подойти к причалу не получилось. Пароход встал в половине тё от берега, и к нам, разрезая воду, заскользили три каноэ. Их пригнали мужчины с кожей восхитительного красно-бронзового цвета, облаченные в одни лишь набедренные повязки. Когда каноэ приблизились, я разглядел в ушах гребцов свисающие черными кольцами серьги.

– Ну что же, мне пора, – подхватив шлем, офицер отсалютовал и в сопровождении помощника покинул палубу.

Было объявлено, что стоянка продлится всего три часа. Я отказался от идеи сойти на берег. Просто потому, что испугался жары.

Пообедав внизу, я снова поднялся на палубу. Внутри пояса коралловых рифов вода была совершенно иной, нежели в открытом море: вместо аметистовой сини – растворенная в молоке зелень жада [41]. В том месте, куда ложилась отбрасываемая пароходом тень, она казалась особенно ясной, напоминая по цвету срез толстого стекла. Пока я, склонив голову, рассматривал проплывающие мимо богатые косяки рыб – похожих на скалярию, с роскошными вертикальными черными полосами, или янтарно-желтых, узеньких, точно сайори [42], – меня начало клонить в сон. Я опустился в шезлонг, на котором прежде дремал офицер, и тут же уснул.

Когда я, разбуженный звуками голосов и топотом на трапе, открыл глаза, полицейские уже поднялись на борт. С собой они вели мальчишку-островитянина в одной лишь повязке фундоси.

– Значит, это он и есть? Наполеон?

– Он самый, – кивнул офицер и толкнул мальчишку в ту сторону, где на палубе грудой лежали всякие судовые снасти:

– Приткнись там.

Из-за его спины высунулся помощник (глуповатого вида молодой человек, которому исполнилось самое большее двадцать) и что-то коротко сказал мальчишке. Наверное, перевел распоряжение старшего. Мальчишка наградил нас угрюмым взглядом, сел на стоявший в указанном углу деревянный ящик и отвернулся к морю.

Для уроженца островов глазки у этого Наполеона были очень маленькие, хотя особенно отталкивающего впечатления лицо его не производило. И никаких признаков изворотливости в нем, как ни странно, не наблюдалось (а ведь в лицах недобрых по отдельным приметам зачастую узнаётся злонамеренная сообразительность). Ничего, что говорило бы о хитрости или других подобных качествах – до крайности бездумное лицо, и при этом совершенно не выражающее свойственного большинству островитян наивного изумления. Ни мыслей, ни желаний: в тот момент на нем ясно читалась одна только чистая, незамутненная злость. Вспоминая рассказ офицера о том, какие прискорбные дела творил этот юноша в Короре, я подумал, что человек с таким лицом в самом деле кажется способным на всякое. Но что шло вразрез с моими ожиданиями, так это его тщедушность. Жители Южных островов, как правило, достигают полного физического развития до наступления двадцатилетия – многие уже в пятнадцать-шестнадцать лет обладают почти атлетическим сложением. Я предполагал, что надругавшийся над девочкой подросток, созревший, очевидно, весьма рано, и физически тоже должен быть развит не по годам – даже лучше прочих, но вопреки ожиданиям увидел похожего на обезьянку потрепанного мозгляка. У меня в голове не укладывалось, каким образом настолько тщедушному созданию удается нагонять страх на окружающих островитян (для которых физическая сила до сих пор остается важнейшим – после родственных связей – мерилом всего).

– Спасибо доблестным стражам порядка за их нелегкий труд, – произнес я, обращаясь к офицеру.

– Пустяки. Корабль – знатная диковина, вот паршивец вместе со всеми на берег и выполз, а я его сразу схватил! Только есть, по словам этого малого (жест в сторону помощника), одна проблема, – продолжил офицер. – Паршивец отловленный, Наполеон, похоже, начисто забыл палауский. Что ни спроси, ничего не понимает. Но разве такое вообще возможно? Чтобы за каких-нибудь два года все слова родного языка напрочь из головы вылетели!

То есть за два года, проведенные на этом острове, где приходилось использовать один только трукский язык, Наполеон абсолютно разучился говорить по-палауски? Я бы понял, если бы речь шла о японском, который он пару лет учил в государственной школе. Однако – забыть палауский, на котором говорил с рождения? Я в задумчивости склонил голову. Мелькнула мысль, что вероятность подобного – всё-таки – полностью исключать нельзя. Хотя опять же: кто поручится, что мальчишка не разыгрывает полицейских, пытаясь таким образом избежать допроса?

– Как знать, – я опять с сомнением склонил голову набок.

– Вот и я о том же! Решил было, что парень нас дурит, поднажал на него – ан нет: по некоторым наблюдениям выходит, что он и правда язык позабыл. – С этими словами офицер утер пот со лба и бросил неприязненный взгляд в сторону повернувшегося к нам спиной Наполеона:

– Но всё равно: злобный он и наглый! По упертости кого угодно переплюнет, даром что юнец.

Три часа пополудни: подошло время сниматься с якоря. Под стук двигателя борта судна чуть заметно заходили вверх-вниз.

Мы с офицером (обреченные на постоянную компанию друг друга, как единственные пассажиры первого класса) устроились в выставленных на палубе креслах – обозревали панораму острова. И тут вдруг тот самый помощник из местных, стоявший чуть поодаль, издал удивленный возглас: «Куда!» – и ткнул пальцем назад, нам за спину. Резко обернувшись в указанном направлении, я увидел затылок мальчишки-островитянина: мгновением ранее он перескочил через беленый фальшборт и уже летел навстречу морю. Мы бросились к краю палубы. Беглец обогнул судно со стороны кормы, преодолев бурлящую кильватерную струю на расстоянии семи-восьми кэнов от нас, и довольно живо поплыл в сторону острова.

– Стоять! Остановите судно! – закричал офицер. – Наполеон сбежал!

На корабле тут же поднялся страшный переполох. Двое матросов-палаусцев, оказавшихся в тот момент на корме, не раздумывая, нырнули в море и поплыли вслед за беглецом. Оба – крепкие молодые люди, вероятно, чуть старше двадцати лет. Казалось, расстояние, разделявшее беглеца и преследователей, сокращается буквально на глазах. На пляже, в толпе вышедших проводить корабль туземцев, в конце концов тоже, кажется, заметили неладное: разбрасывая ногами белый песок, народ побежал туда, где Наполеон, предположительно, должен был выйти на берег.

Захваченный неожиданным остросюжетным действом, я прислонился к фальшборту и затаил дыхание. Эта сцена тропической погони разворачивалась на фоне мира, полного таких ярких красок, что глаза распахивались сами собою. За происходящим я, должно быть, наблюдал с выражением нескрываемого восторга на лице.

– Да-а, увлекательное зрелище! – послышалось рядом, и я заметил капитана, который, оказывается, в какой-то момент подошел и встал возле нас (не знаю, как так получалось, но сколько мы с ним ни сталкивались, мне никогда не удавалось застать его вполне трезвым). Он тоже смотрел разворачивающееся внизу представление с явным удовольствием, словно это был кинофильм, и умиротворенно попыхивал трубкой. Я невесело усмехнулся, поймав себя на том, что почему-то желаю Наполеону благополучно доплыть до берега и укрыться на острове где-нибудь в зарослях.

Но развязка – вопреки надеждам – оказалась до обидного предсказуема. Когда Наполеону оставалось до берега не больше дюжины кэнов и он уже доставал ногами до дна и мог стоять, его всё-таки настигли. Гадать об исходе борьбы между необычайно щуплым подростком и двумя крепкими молодыми мужчинами не приходится. Я видел, как матросы, подхватив Наполеона под руки, выволокли его на песчаный берег, но там их мгновенно окружили островитяне, и дальнейшее отчетливо разобрать мне уже не удалось.

Офицер был мрачнее тучи.

Тридцать минут спустя, когда отловленный Наполеон под конвоем доблестных матросов вновь прибыл на каноэ к пароходу, ему первым делом отвесили три-четыре звонких оплеухи. Затем связали по рукам и ногам корабельным пеньковым канатом (мальчишка до последней минуты оставался несвязанным) и бросили в закутке между грудой заготовленных для питья очищенных молодых кокосов и плетенными из пальмовых листьев корзинами, в которых, судя по всему, лежали съестные припасы для туземной части команды.

– Гаденыш. Столько возни с ним! – проворчал офицер, хотя сам, похоже, наконец успокоился и даже повеселел.

Весь следующий день погода держалась прекрасная. Пароход шел на юг, суша на горизонте не показывалась.

Наконец, уже под вечер, мы зашли в кольцо островков необитаемого атолла Х. Я предположил, что к необитаемому острову судно подходит ради проверки: вдруг сюда случайно прибило потерпевших крушение. Мне казалось, я встречал подобное предписание в какой-то инструкции по морской навигации. Оказалось, однако, что заход наш обусловлен не столь гуманистическими соображениями. Мне объяснили, что наша цель – проверить по поручению «Южно-Тихоокеанской торговой компании», обладавшей исключительным правом на добычу такасэ-гай [43], не ведется ли в этих водах браконьерского лова моллюсков.

При взгляде с палубы невысокий коралловый островок казался сплошь покрытым бесчисленными стаями морских птиц. Согласившись на уговоры, я решил сойти в компании двух-трех членов команды на берег – и поразился еще больше. Между камнями, на деревьях, посреди песка – всюду были птицы, птицы, птицы; а еще – птичьи яйца и птичий помет. Эти бесчисленные птицы вовсе не думали никуда улетать, даже когда мы приближались к ним. Только если я пытался какую-нибудь схватить, она уклонялась от меня, неуверенно делая два-три шажка в сторону. Те, что покрупнее, были размером с ребенка, самые мелкие – примерно с воробья; белые, пепельные, светло-коричневые, бледно-голубые – на острове собрались десятки тысяч особей десятка разных видов, но – увы: никого из них я (равно как и сопровождавшие меня моряки) назвать не мог. Я просто кружил в счастливом упоении по берегу, преследуя то одну, то другую. И часто – прямо не верится, до чего часто, – умудрялся их ловить. Правда, когда попытался схватить одну большую белую птицу с длинным красным клювом, та, вполне ожидаемо, воспротивилась и тюкнула меня, и всё же я успел поймать, наверное, не один десяток птиц: я ловил их, разражаясь, словно ребенок, радостными криками, и отпускал, ловил – и отпускал. Спутники мои уже бывали на атолле прежде, а потому воспринимали всё спокойнее, однако же размахивали палками направо и налево и без нужды лишили жизни многих пернатых. Возвращаясь на судно, они прихватили с собой – чтобы сготовить и съесть – три подходящих по размеру птичьи тушки и около десятка яиц бледно-желтого цвета.

Когда я, до невозможности довольный, словно мальчишка после загородной прогулки, поднялся обратно на борт, офицер полиции, который на берег не сходил, сказал мне:

– Этот паршивец (он имел в виду Наполеона) со вчерашнего дня дуется и ничего не ест! Руки ему развязывали, предлагали таро, кокосовую воду, а он в сторону еды и не смотрит. Должен же быть предел его упрямству!

И действительно, подросток лежал на том же самом месте, в той же позе, что и накануне (хорошо еще, что определенный ему закуток был укрыт от солнечных лучей). Глаза его совершенно точно были открыты, но даже когда я подошел ближе, он не удостоил меня взглядом.

На следующее утро – пошел второй день, как мы покинули остров С., – судно достигло, наконец, острова Т., конечной точки нашего маршрута и одновременно нового места ссылки юного Наполеона. Неглубокие изумрудные воды в кольце барьерного рифа; на дальнем плане – девственно белый песок и высокие кокосовые пальмы; несколько каноэ, стремительно подплывающих к замеченному еще на подходе судну; островитяне, прибывающие на этих каноэ и подымающиеся на борт, чтобы обменять привезенные яйца и птицу на выложенные моряками товары – табак и рыбные консервы; и, наконец, стоящие на пляже местные жители, с интересом разглядывающие корабль. Всё то же, что при посещении любого другого острова.

Когда встречающие нас лодки-долбленки подошли к судну, полицейский-островитянин сообщил об этом Наполеону, по-прежнему валявшемуся без движения в щели между плетеными корзинами (и к тому времени, как следовало понимать, уже двое суток из упрямства не бравшему ничего в рот), затем развязал подростку ноги и вытащил из закутка. Наполеон покорно встал, но когда полицейский попытался ухватить его за руку, чтобы подвести к начальнику, злобно ощерился и связанными локтями оттолкнул конвоира. От меня не укрылось секундное выражение удивления и даже какого-то страха, промелькнувшее на глуповатом лице полицейского. Наполеон самостоятельно спустился вслед за офицером по сходням. Я с палубы наблюдал за тем, как он перешел в каноэ, потом, какое-то время спустя, вышел из каноэ на берег и, следуя за офицером, в сопровождении двух-трех островитян скрылся в глубине пальмовой рощи.

Тем временем семь-восемь пассажиров из местных, сгрузив в долбленки свои плетеные пальмовые корзины, покинули судно, и тут же им на смену на борт поднялось с десяток новых пассажиров: груженные такими же пальмовыми корзинами, они, судя по всему, держали путь на острова Палау. Типичные представители народности трук: в растянутых сверх всякой меры мочках ушей поблескивают черным кольца кокосовой скорлупы, с шеи на плечи и грудь спускаются волнистые татуировки.

Спустя примерно час на корабль возвратились полицейские. Рассказав островитянам об условиях ссылки Наполеона, они препоручили его дальнейшую судьбу главе островного селения.

С якоря снимались после полудня.

Островитяне, как водится, выстроились в ряд на пляже – проводить судно (что понятно: отправление большого корабля здесь наблюдали три-четыре раза в год).

Надев для защиты от солнца затемненные очки, я с палубы оглядывал песчаный берег и неожиданно для себя разглядел в толпе провожающих мальчика, очень похожего на Наполеона: «Вот так так!» Поделился своим наблюдением со стоящим рядом офицером, и тот подтвердил: в самом деле, это Наполеон, ошибка исключена. Мы были слишком далеко, поэтому выражение его лица разобрать я не мог, но всякие путы с него уже сняли, и мне почему-то показалось, что выглядит он бодрым и оживленным. Рядом вертелась парочка ребят помладше, время от времени они, похоже, переговаривались; неужели спустя всего лишь три часа после высадки на сушу он уже успел обзавестись здесь пособниками?

Наконец прозвучал пароходный гудок, нос судна нацелился в открытое море, и тогда я отчетливо разглядел, что Наполеон наравне с прочими островитянами машет вслед уходящему пароходу рукой. Но что могло подвигнуть этого угрюмого упрямца на подобный жест? Возможно, сойдя на остров и вдоволь наевшись таро, он абсолютно позабыл прежний гнев и голодную забастовку на корабле и как самый обычный подросток просто последовал примеру окружающих? А может быть, он решился в конце концов помахать вслед отправляющемуся в обратный путь пароходу, потому что всё-таки тосковал по Палау, хотя уже и не помнил тамошнего языка? Мне оставалось только гадать.

«Кокко-мару» на всех парах шел на север, и вскоре Святая Елена маленького Наполеона [44] превратилась в светло-серую тень, в тонкую туманную полосу, а еще через час совсем растаяла за краем полыхающего синим пламенем диска.