Одинокий берег.

Центр острова занимают аккуратно разбитые одно подле другого поля таро, со всех сторон укрытые от ветра стеной панданов, укаллов, лимонных и хлебных деревьев. За этими деревьями встают заросли кокосовых пальм, а дальше – по порядку – идут сначала белые песчаные пляжи, затем море, и, наконец, наступает черед коралловых рифов. Красивое место, но одинокое. Дома местных жителей рассеяны по пальмовым рощам вдоль западного края острова. Живет тут человек сто семьдесят или, может, сто восемьдесят. Мне доводилось видеть острова еще меньше этого. Я знаю даже такие, которые целиком состоят из коралловых обломков: плодородной почвы на них нет, поэтому выращивать таро там не получается (а таро для местных жителей всё равно что рис). Наблюдал я и пустынные берега, где из-за насекомых-вредителей высохли все пальмы. И всё же, если не принимать в расчет островок Б., на котором обитает всего шестнадцать человек, то ни одного другого столь же одинокого острова, как этот, не найти. А почему? Причина только одна. На острове нет детей.

Впрочем, я не прав: нельзя сказать, что детей тут нет вовсе. Есть – один-единственный ребенок. Девочка, которой в нынешнем году исполнится пять. А помимо этой малышки – ни единого человеческого существа младше двадцати лет. Дети не умерли. Они просто тут не нарождались. До того как появилась на свет эта девочка (поскольку других детей нет, избавим себя от необходимости использовать труднопроизносимое местное имя или любое другое прозвание, станем называть ее без лишних затей: «девочка»), на острове больше десятка лет не появлялось ни одного младенца. И после ее рождения вплоть до настоящего момента ни одного младенца больше не появилось. И впредь, вероятно, уже не появится. По крайней мере, в это верят старейшие из островитян. Несколько лет назад, когда девочка родилась, все здешние старики, по рассказам, собрались поклониться новорожденной, которой суждено было стать последним человеком – последней женщиной их острова. Ибо как почитается первое существо, так должно почитаться и последнее. Первому существу приходилось страдать, и последнему тоже уготовано немало страданий. Приговаривая так, покрытые татуировками старики и старухи с грустью и благоговением кланялись младенцу. Правда, рассказ этот – лишь об умудренных годами; говорят, когда за ними пришли те, кто был помоложе, поднялся шум и гам, ведь никто уже много лет не видел подобного чуда – новорожденного человека. Всего за два года до рождения девочки в этих краях проводили перепись населения, и тогда подсчитали, что на острове обитает три сотни человек, а теперь не набирается и двух. Стало быть, численность населения сокращается настолько быстро? И если вновь нарождающихся нет, а есть лишь умирающие, то даже без страшных моровых поветрий этот показатель так стремительно падает? Из тех стариков, кто приходил поклониться новорожденной, в живых, вероятно, никого уже не осталось. Однако заповеданная ими вера всё еще ревностно оберегается, и на девочку, которая должна стать последним жителем острова, все молятся, будто она – просветленный лама. Когда вокруг одни только взрослые, желание побаловать единственного малыша кажется вполне естественным, но в данном случае к обычному умилению примешивается немалая доля трепета и восторга, отличающих примитивное религиозное чувство.

Но почему же на острове не рождаются дети? У любого напрашивается вопрос: может быть, дело в намеренной защите от беременности или распространении половых болезней? Действительно, не приходится отрицать, что местные жители страдают порой и половыми болезнями, и легочными, но в этом нет ничего необычного. Пожалуй, народ здесь болеет даже реже, чем на соседних островах. Что же до предотвращения беременности, то вряд ли к ней станут прибегать люди, которые с ужасом ожидают, что остров их вот-вот вымрет. Кто-то может подумать, будто виной всему странные обычаи, предполагающие неестественное изменение той или иной части женского тела, но ведь ни на одном из отдаленных островов Трук, откуда подобные обычаи распространяются по архипелагу, не заметно признаков убыли населения, так что эта догадка тоже не находит подтверждения. Урожаи таро здесь обильные, кокосовые пальмы и хлебные деревья щедро плодоносят, так что еды у островитян в избытке. И бушующие стихии своих ударов на островок не обрушивали. Тогда в чем причина? Почему не рождаются дети? Мне лично непонятно. Наверное, боги решили извести людей этого острова. Допускаю, что гипотеза моя смешна, ибо абсолютно антинаучна, но ничего другого на ум больше не идет… Пока я, погруженный в думы о судьбах острова, оглядывал залитые лучами слепящего полуденного солнца ухоженные поля и живописные пальмовые рощи, мне вспомнились чьи-то слова о том, что значимые события совершаются, по сути, trotzdem [26] – вопреки всему. Я подумал, что так, вероятно, можно сказать и о гибели чего бы то ни было. Изучая следы крушения, ученые самодовольно укажут вам потом на множество его причин, но – ко всеобщему удивлению – то, что они называют причинами, очень часто оказывается всего лишь следствиями.

Охваченный мечтами глубоко романтического свойства, я пошел посмотреть на девочку: ведь как последний розовый бутон на исходе осени распускается, бывает, неожиданно пышным цветком, так и последнее дитя острова могло воплотить в себе невероятную (по меркам местных жителей, разумеется) красоту и сообразительность. Меня ожидало полное разочарование. Это был самый обычный ребенок архипелага: упитанный, правда, но чумазый и с глуповатым выражением лица. Девочка не сводила с меня бестолкового взгляда, в котором читалась смесь затаенного любопытства и страха – типичный приезжий с внутренних территорий являл для здешних островитян зрелище удивительное. Татуировок на детской коже еще не было. С ребенком, конечно, все нянчились, но единственным результатом общих стараний стала, судя по всему, одна фрамбезия [27]. Руки и ноги малышки были сплошь покрыты гнойными нарывами. Природа – в отличие от меня – к романтике, как видно, не склонна.

На закате я в одиночестве прошелся по берегу. Высокие кокосовые пальмы, вздыхая на тихоокеанском ветру, широко поводили у меня над головой веерами листьев. Пока я бродил, ступая по влажному после отлива песку, взгляд мой начал улавливать какое-то движение вокруг: как будто впереди и позади, справа и слева от меня беспрестанно пробегали легкие тени – или подрагивали струи горячего воздуха. Это были крабы. От меня разбегались почти неотличимые от песка – непонятно даже, какого цвета: белые, серые или, может, светло-коричневые – бессчетные крошечные крабики, похожие на сброшенную цикадой пустую скорлупку. Яркие, словно покрытые красной и синей краской крабы сиоманэки, густо населяющие мангровые леса, в южной части Тихого океана встречаются почти повсеместно, а вот такие, бледные как тень, большая редкость. Когда я увидел их впервые (а случилось это на нгараардском побережье главного острова Палау [28]), я не смог разглядеть отдельных особей: заметил только, что песок вокруг меня как будто мелко подрагивает и течет; подумалось даже, что мерцание под ногами мне просто мерещится. И вот теперь, на этом острове, я увидел их во второй раз. Стоило ненадолго замереть на месте – и крабы тоже замирали. И тотчас же исчезало ощущение плывущей перед глазами серой ряби: она мгновенно таяла. После того как остров окончательно обезлюдеет (а подобный исход уже представляется почти неизбежным), хозяевами его, вероятно, станут такие вот крошечные, похожие на тень или песчаных духов крабики. Я вообразил себе день, когда на острове безраздельно воцарятся неверные серовато-белесые призраки – и ощутил странный холодок внутри.

Этот южный край не знает светлого сумрака: едва только солнце погружается в море, как всё вокруг окутывает кромешная тьма. Когда я, двигаясь вдоль кромки пляжа, вернулся с пустынного восточного берега на западный, где, по крайней мере, имелось людское жилье, на остров уже опустилась ночь. Из стоявших под пальмами приземистых домов сочился свет. Я подошел к одному из домов поближе. На кухне позади жилой постройки (по-палауски такое место назвали бы «уум» [29], но как его называют обитатели этого удаленного южного острова, я не знаю) беззвучно горел огонь. В водруженном на очаг котелке варились, вероятно, клубни таро или какая-нибудь рыба. Когда я зашел, сидевшая возле огня пожилая женщина удивленно подняла лицо. Ее покрытая татуировками обвисшая кожа показалась мне в дрожащих отблесках пламени красной. Когда я жестами попросил у нее еды, она тут же сняла с котелка крышку и заглянула внутрь. В заполняющем котелок бурлящем вареве кружились три-четыре рыбки, но они, судя по всему, еще не сготовились. Старуха поднялась и принесла из глубины дома деревянную тарелку. На тарелке лежали нарезанные кусочками таро и рыба – похоже, копченая. Я был не особенно голоден. Мне просто хотелось узнать, какую еду они себе готовят и какова она на вкус. Понемногу взяв и попробовав того и другого, я по-японски поблагодарил старуху и ушел.

Выйдя на пляж, я увидел вдали огни небольшого парохода – того самого, на котором я прибыл и на котором через несколько часов должен буду отсюда уплыть: лишь они одни бросали на темную воду какие-то отсветы. Я окликнул проходившего мимо мужчину из местных и сказал отвезти меня на каноэ обратно на судно.

Пароход отходит от острова в полночь. До тех пор мы ждем течения.

Я поднялся на палубу и встал, облокотившись о фальшборт. Поглядел в сторону острова – глаз уловил где-то внизу, во тьме, неясное мерцание пяти-шести огоньков. Глянул на небо. Далеко-далеко в вышине, над черными силуэтами мачт и канатов ярко сияли южные созвездия. Вспомнилось вдруг про «мелодическую гармонию небесных тел» [30], о которой говорил один древнегреческий мистик. Этот древний мудрец учил так. Множество окружающих нас небесных тел – звезд и планет, – непрестанно обращаясь, порождает грандиозные звуки, бесконечно гармоничную, под стать гармоничному устроению всего космоса, величественную музыку. Вот только мы, обитая на Земле, успели от начала времен к ней привыкнуть и не можем представить себе мир, подобных звуков лишенный, а потому живем, уже не воспринимая этот космический хор. Как прежде, на закатном пляже, я мысленно рисовал себе остров полностью обезлюдевшим, так и теперь попытался представить упорядоченное движение темных небесных тел – то самое, описанное Пифагором вращение сфер, сопровождающееся грандиозными звуками, – после гибели рода людского, когда не останется никого, кто будет всё это наблюдать.

И со дна души поднялось вдруг что-то, похожее на горькую печаль.