Государственными школами называют начальные учебные заведения для коренных обитателей Южных морей [18]; как-то раз, инспектируя государственную школу на одном острове, я попал на утреннюю линейку, во время которой представляли вступающего в должность преподавателя. Выглядел этот новый преподаватель на удивление молодо, хотя, по рассказам, обладал многолетним опытом работы с местными школьниками. После того как директор представил его, он встал за кафедру и произнес приветственную речь.

– С сегодняшнего дня заниматься с вами буду я. Ваш новый учитель давно преподает на островах. Поэтому всё-всё про дела ваши знает. Если вы только при учителе ведете себя хорошо, а в его отсутствие ленитесь, от него это не укроется.

После каждой фразы он делал паузу и говорил очень громко, почти кричал.

– Даже не думайте учителя своего обманывать! Учитель ваш – человек страшный. Как следует выполняйте всё, что вам велят. Хорошо? Поняли меня? Кто понял, поднимите руки!

Несколько сотен учеников, смуглых мальчиков и девочек в обтрепанных рубашках и других немудреных одежках, дружно вскинули руки.

– Отлично! – на этом восклицании новоиспеченный учитель особенно повысил голос. – Если поняли, отлично. У меня всё!

После поклона взгляды нескольких сотен юных островитян, исполненные искреннего почтения, вновь устремились вверх – к фигуре нового наставника.

Впрочем, впечатлены были не только ученики. Я тоже выслушал приветственную речь с почтением и восторгом. Вместе с тем на лице моем, должно быть, проявилась какая-то толика скепсиса. Поскольку, перейдя по завершении утренней линейки в преподавательскую, новый учитель – словно желая рассеять сомнение, очевидно читавшееся у меня во взгляде, – сказал:

– С островитянами ведь как? Если их грозным тоном не припугнуть, потом управы не найдешь, вот в чем дело.

С этими словами он светло улыбнулся, и посреди дотемна загорелого лица сверкнули белые зубы.

Молодые люди, лишь недавно приехавшие с внутренних территорий [19], услышав подобное, нередко хмурят брови. Но те, кто провел в Южных морях годика два-три, ничего странного в таком подходе уже не видят. Вполне допускаю, что предельная искушенность в общении с островным населением в том и проявляется.

Что до меня, то бурного гуманистического негодования по поводу описанного отношения к островитянам я тоже не испытываю и всё же сильно сомневаюсь, что его уместно ставить в пример. Спору нет, постоянный жесткий контроль куда эффективнее сбивающей с толку снисходительности. Как ни парадоксально, примеров тому, что грубая сила дает лучший результат, нежели душевное устремление вкупе с тщательной подготовкой, и правда неисчислимое множество. Сомнительно, конечно, чтобы грубость пробуждала в ответ искреннее уважение и любовь, хотя тут обнаруживается еще один необъяснимый с позиций нашего здравого смысла момент: порой и впрямь кажется, будто жесткое подавление вызывает в островитянах не просто внешний отклик, но и неподдельное восхищение. Во многих ситуациях «пугающее» и «восхитительное» для них всё еще неразделимы; но всегда ли это так? Думаю, далеко не всё подчиняется единому правилу. Иными словами, для меня эти люди, островитяне, по-прежнему тайна за семью печатями. И чем дольше я с ними общаюсь, тем всё более непостижимыми представляются мне их обыденные реакции и весь душевный склад. После трех лет пребывания в Южных морях я понимал настроения туземцев хуже, чем когда только приплыл сюда, а после пяти лет стал понимать и того меньше.

Тут, конечно, можно заметить, что и нам, людям цивилизованным, случается смешивать страх и уважение. Просто глубина смешения в нашем случае иная, и проявляется оно совершенно иначе. И я, пожалуй, вынужден буду признать: действительно, что-то в описанном поведении островитян мы всё-таки понять способны. Вот островитянка провожает на песчаном берегу мужа, которого отправляют в фосфатные шахты Ангаура: цепляется за швартовы, плачет навзрыд. Даже когда судно, на котором отплыл ее муж, скрывается за линией горизонта, она не сходит с места и продолжает лить горькие слезы. Что тут скажешь? Воистину, Мацура Саё-химэ [20], да и только. Однако уже пару часов спустя эта страдалица, вполне возможно, будет предаваться плотским утехам с кем-нибудь из живущих по соседству юношей. Признавая, что и такое нам, в принципе, понятно, мы гарантированно встретим единодушный протест со стороны замужних дам, и всё же утверждать, будто внутри нас не скрываются в зачаточной форме те же порывы, отважится только человек, абсолютно не способный к самонаблюдению. Опять же, когда испанское господство сменилось на островах немецким, слуги и соседи вчерашних господ, до последнего времени демонстрировавшие бесподобную преданность, мгновенно обратились в злодеев – и с испанцами расправились. Но ведь и это, кажется, удивляет нас куда меньше, чем рассказ о визите Гулливера в Академию города Лагадо?

Однако как прикажете трактовать вот такую ситуацию? Положим, беседую я с каким-нибудь старым туземцем. На языке местного населения изъясняюсь я неумело, но всё же умудряюсь, судя по всему, доносить свои мысли до собеседника: островитяне по природе своей общительны, и старик, пребывающий, похоже, в самом добром расположении духа, весело посмеивается даже над тем, что особого смеха вызывать по идее не должно. А спустя какое-то время, когда мне начинает казаться, будто общение наше совсем уже наладилось, ни с того ни с сего – без малейшей видимой причины! – неожиданно замолкает. Поначалу, предположив, что собеседник мой устал и ему нужно перевести дыхание, я терпеливо жду ответа. Но он больше не раскрывает рта. Мало того. На лице его, до последнего момента таком приветливом, появляется вдруг недовольное, скучающее выражение; старческий взгляд как будто проходит сквозь меня. Но почему? Что привело его в такое состояние? Какое слово рассердило? Сколько ни гадаю, на ум ничего не идет. А между тем на глаза, уши, рот – да, наверное, и на сердце – старика в одно мгновение словно опустились толстые ставни. Теперь передо мною клидм [21] древних времен. Может, ему резко наскучила беседа? Или внезапно сделался неприятен внешний облик чужака, его запах, голос? Или же старые микронезийские боги, разгневанные вмешательством человека умеренных широт, встали перед островитянином, и потому глаза его теперь смотрят, но не видят? Как бы то ни было, мне остается лишь взирать в замешательстве на загадочную маску, которую никоим образом – хоть ты кричи, хоть уговаривай, хоть тряси – сорвать не удастся. Непонятно даже, для самих туземцев такого рода временное погружение в слабоумие совершается незаметно или они по собственной воле искусно окутывают себя некой дымовой завесой?

И это всего один пример. Любой, кому довелось провести в островных селениях достаточно долгое время, вне всяких сомнений, не раз и не два попадал в сходные ситуации. Когда я встречаю людей, которые на четвертом или пятом году пребывания в Южных морях заявляют, что поняли про островитян абсолютно всё, у меня возникает странное чувство. Поскольку, на мой взгляд, пока не проведешь здесь, среди шелеста пальмовых листьев и эха гуляющих за рифами волн, лет десять, можешь даже не надеяться понять местных жителей.

Но я, кажется, углубился в вопросы отвлеченные и далеко не самые занимательные. Так о чем я хотел рассказать? Верно. Я хотел рассказать историю одного старика – одного старого туземца. А рассуждения, которые стали к ней преамбулой, я на этом завершаю.

Старик жил в палауском городе Короре. Выглядел он ужасно дряхлым, хотя на деле ему, возможно, не исполнилось еще и шестидесяти. Возраст пожилых обитателей Южных морей не угадать. Они и сами порой его не знают, но важнее другое: по достижении средних лет местные жители – в отличие от обитателей умеренных широт – старятся как-то неожиданно и резко, враз.

Тот старик, звали его Малькууб, ходил, постоянно сухо покашливая и не распрямляя скрюченной спины: наверное, был немного горбат. Самым примечательным мне казались в нем веки: сильно одрябшие, они свешивались далеко вниз, из-за чего старик открывал глаза с большим трудом. Желая получше вглядеться в чье-нибудь лицо, он слегка запрокидывал голову назад, а затем приподнимал нависающие веки большим и указательным пальцами: ему нужно было убрать перекрывающую обзор препону. Выглядело это так, будто он поднимает шторы или жалюзи, и каждый раз вызывало у меня невольную улыбку. Сам он, похоже, не понимал, почему над ним посмеиваются, но тем не менее тоже лукаво улыбался – за компанию. И мне, тогда еще только начинавшему осваиваться на Южных островах, даже в голову не могло прийти, что этот вызывающий сочувствие, глуповатый с виду старик совсем не прост.

В то время я собирал модели святынь и изваяния божеств, которые упоминаются в местных поверьях, считая их подспорьем в изучении фольклора Палау. Услышав от одного знакомого островитянина, что старый Малькууб и в древних обычаях сведущ, и с мелкой работой справляется ловко, я решил обратиться к нему. Когда старика впервые привели ко мне, он, отвечая на мои вопросы, то и дело приподнимал пальцами веки и поглядывал в мою сторону. Создавалось впечатление, что ему известны поверья не только Корора, но и всех районов главного острова архипелага. В тот день я попросил его вырезать обережное изображение бородача Мелеха [22]. Пару дней спустя старик принес оберег: сработано было совсем неплохо. Я протянул ему в знак благодарности купюру в пятьдесят сэнов. Тогда он в очередной раз приподнял веки, поглядел сначала на купюру, потом на меня и с лукавой улыбкой слегка поклонился.

После этого я стал часто заказывать ему копии оберегов и всевозможной ритуальной утвари. Просил вырезать модели уленганга и каэб, повторять образы олик и бесстыжих дилукай [23]. И случалось, что он приносил мне не самодельные копии, а добытые где-то оригиналы. Украденные? Спрашивая об этом, я получал в ответ ухмылки. А на вопрос о том, не страшно ли воровать у богов, старик отвечал, что если это боги чужих деревень, то проблем не возникает, к тому же потом он прямиком идет в церковь и там очищается, поэтому беспокоиться не о чем. И при этом будто невзначай тянул ко мне левую руку – поторапливал. Дескать, чем волноваться понапрасну, лучше поспеши с оплатой. Говоря о церкви, он, очевидно, имел в виду одну из тех, что стояли в Короре, немецкую или испанскую. Судя по всему, достаточно было прийти туда, помолиться перед алтарем, и страх из-за нанесенного старым богам оскорбления легко утихал. Ведь сама величина святилищ ясно указывала на то, что бог белых людей – самый сильный, тут и гадать нечего.

Я установил примерные расценки, по которым расплачивался с резчиком за работу: за небольшие поделки, на какие уходило по два-три дня, платил по пятьдесят сэнов, за заказы, на которые уходило до недели, – иену. Но однажды, когда в счет платы за миниатюрный амулет в форме голубя я, как обычно, положил на ладонь старика купюру достоинством в пятьдесят сэнов, он руки не отвел. Подцепив пальцами веки, посмотрел на свою ладонь, затем на мое лицо, хитро улыбнулся и вновь опустил заслонки век; но рука с купюрой даже не шевельнулась. «Вот прохвост!» – подивился я, молча буравя старика неприязненным взглядом (хотя понять выражение его глаз не мог: в любой неприятной ситуации они моментально смежались). Через какое-то время тот снова поднял веки. Готовый расплыться в улыбке, глянул в мою сторону – и моментально опустил занавеси обратно, но позы всё равно не поменял. Мне это надоело; я докинул на раскрытую ладонь никелевую монетку в десять сэнов, после чего старик узкими щелками приоткрыл глаза, пробормотал, не глядя на меня, что-то похожее на слова благодарности и ушел.

Шестьдесят сэнов постепенно превратились в семьдесят, семьдесят – в восемьдесят: в конце концов в ходе таких вот безмолвных торгов, которые велись одними лишь движениями век, цена поднялась до иены. И это еще не всё. В самих изделиях стали периодически обнаруживаться странности. Вырезанное на доске изображение хеос получилось сильно упрощенным. Модель уленганга по конструкции несколько отличалась от настоящих домиков духов. Не успел я глазом моргнуть, как резчик по собственному почину добавил на каэб излишний новомодный декор. Утварь, которую нужно было изготовить по четко указанным меркам, он вырезал совершенно немыслимой, ни с чем не соотносимой величины. Вещи, преподносившиеся мне как старинные артефакты, которые якобы использовались в древних ритуалах и потому имели соответствующую – немалую – цену, на деле оказывались вырезанными недавно фальшивками. Даже если я выходил из себя и начинал ругаться, резчик долго не сдавался, уверяя, что всё сделано как надо. И только когда я приводил неопровержимые доказательства, с извечной своей ухмылочкой умолкал. Иногда он давал пояснения примерно такого характера: «Я добавил на каэб украшений, чтобы порадовать сэнсэя (то есть меня)». Я сурово выговаривал, что модель непременно должна быть точной, что не годится ради поживы приносить странные подделки, и тогда он покорно склонял голову и уходил. После этого какое-то время приносил добротно выполненные работы, но спустя месяц или два опять начинал резать как придется. И когда я спохватился, проверил все приобретенные модели, оказалось, что в большинстве своем они либо выполнены с упущениями, на которые я поначалу не обратил ни малейшего внимания – непростительная беспечность! – либо вовсе не отражают реальность, будучи авторскими творениями старого Малькууба.

В то время на Палау происходили события, получившие известность как «Дело богов». Среди островитян распространилась новая религия, объединившая исконные верования и элементы христианского вероучения, сложилось сообщество последователей, признанное угрозой спокойствию: под девизом «охоты на богов» власти начали жестокое преследование его лидеров. Сообщество пользовалось широкой поддержкой на всех островах – от северного Каянгела до южного Пелелиу, и всё же надлежащие инстанции, сталкивая различные силы и умело играя на личных разногласиях, проводили всё новые и новые разоблачения и аресты. Однажды я случайно узнал от одного знакомого из подразделения военной полиции удивительную вещь. Оказалось, в ходе «охоты за богами» Малькууб сумел особо отличиться. Я начал расспрашивать и выяснил следующее. Аресты чаще всего производились по доносам местных жителей, и Малькууб показал себя как самый завзятый доносчик: по его подсказке удалось схватить немало важных фигур; в связи с чем ему уже выплатили, вероятно, солидное денежное вознаграждение. Правда, как признался со смехом знакомый, иногда старик доносил даже на тех, кто последователем нового вероучения не был, просто из личной вражды. Не знаю, имелось ли в новой секте что-то дурное или нет, но история с доносами в любом случае вызвала во мне крайне неприятное чувство.

Должно быть, именно из-за этой неприязни несколькими днями позже небольшой обман со стороны старого Малькууба вызвал во мне сильнейший гнев. На самом деле ничего страшного тогда не открылось. Всего лишь некоторая жадность вкупе с не самой добросовестной работой. А я поднял голос и до того разошелся, что, возвращаясь потом мысленно к случившемуся, сам находил свое поведение несуразным. Старик больше не приподнимал век, не ухмылялся – он застыл передо мной, присмиревший или, скорее, ошарашенный. И я наговорил ему такого, чего говорить, очевидно, не стоило. Сказал, что не собираюсь больше давать работу подлецу, который из любви к деньгам предает даже близких друзей. Потом, кажется, добавил что-то еще и еще – бранил его, не сбавляя тона. Немного погодя опомнился, а старик, оказывается, уже какое-то время стоит, словно окаменев: никаких эмоций не выказывает и даже как будто не слышит и не замечает меня. Пребывает в том самом загадочном состоянии, которое я описывал выше: когда все органы чувств словно чем-то перекрыты и связь с внешним миром утрачена. Я растерялся, однако резко сменить гнев на милость в тот момент уже не мог. К тому же никакие мои слова, никакие поступки на старика теперь, вероятно, не подействовали бы: он напоминал подобравшегося броненосца, со всех сторон укрытого латами.

Следующие полчаса Малькууб провел в молчании, потом вдруг зашевелился – видимо, пришел в себя – и очень скоро исчез из моей комнаты.

Прошло еще около часа, и я вдруг хватился своих карманных часов, хотя перед приходом старика – я помнил абсолютно точно – они лежали на столе. Обыскал комнату – не нашел. В карманах тоже было пусто. Доставшиеся мне от отца старенькие «Уолтем» [24], отличные часы, которые даже в Южных морях не отставали и не забегали вперед, хотя здесь многие часовые механизмы из-за соленого воздуха и жары начинали чудить. Мне вспомнилось, что Малькууб давно уже интересовался часами и особенно их серебряной цепочкой: то и дело брал в руки, игрался с ними. Я незамедлительно направился в его хижину. Там никого не обнаружилось (Малькууб жил один). Следующие несколько дней я периодически заглядывал к нему, но ни разу никого не застал. Тогда я расспросил живущих поблизости островитян и выяснил, что пару дней назад Малькууб выразил намерение съездить куда-то на главный остров, ушел – и с тех пор его не видели.

На глаза он мне так и не показался.

Через пару месяцев я отбыл для проведения длительного этнографического исследования на восточные острова – в центральную часть Каролинского архипелага и далее, к Маршалловой группе. Работа заняла почти два года.

Вернувшись по прошествии времени на острова Палау, я поразился тому, сколько новых зданий возвели в Короре; и отметил про себя, что местные островитяне сделались намного сладкоречивее – и хитрее. А примерно через месяц после возвращения, как-то днем, меня неожиданно навестил Малькууб. Сказал, что как только услышал о моем приезде, так сразу поспешил ко мне. Выглядел он страшно осунувшимся. Веки его опускались на глаза, как и прежде, а вот спина совсем согнулась, и вдобавок к тому запали щеки – он как будто лишился всех зубов; но что меня особенно поразило, так это голос – чрезвычайно хриплый, не поднимавшийся выше шепота. В целом возникало ощущение, будто за прошедшие два года Малькууб постарел лет на десять. О пропавших некогда часах я не забыл, но напоминать о них дряхлому старцу, разумеется, не решился. Когда я отметил, каким ослабевшим выглядит Малькууб, и спросил о причине, тот ответил, что тяжело болеет, и добавил, что на самом деле у него есть ко мне просьба. Слабость навалилась примерно с полгода назад, дышать стало так тяжело, словно кто его душил, поэтому он обратился в больницу Палау. Но не похоже, чтобы ему там помогли. «Вот я и думаю, – поделился старик, – может, лучше оставить больницу да пойти к Ленге-сан?» Ленге – немец, много лет назад поселившийся в Нгивале, – был проповедником, но, как человек образованный, он и в медикаментах, судя по всему, разбирался неплохо. Иногда осматривал больных островитян, давал им какие-нибудь лекарства и со временем приобрел среди местного населения большую известность: многие искренне верили, что священник лечит лучше, чем врачи палауской больницы. И старый Малькууб, разуверившись в больничном лечении, решил, что должен попасть к отцу Ленге на осмотр. «Вот только, – продолжил старик, – больница Палау – заведение серьезное, государственное. Если я лечение там брошу и сам уйду к Ленге-сан, на меня все будут ругаться: и директор больницы, и полицейские (я посмеялся, мол, быть такого не может, но вера старика была непоколебима). А сэнсэй (это он про меня) с директором – компани [25] (в смысле, друзья), так вы уж сходите к директору, поговорите с ним как надо, чтобы он позволил мне к Ленге-сан уйти». Я видел перед собой старого, угасающего человека, к тому же в голосе его отчетливо звучала мольба, поэтому отказать ему в этой нелепой просьбе не мог.

Пошел к директору больницы, завел разговор и услышал, что у старика не то рак, не то туберкулез гортани (точно сейчас уже не помню) и надежды на излечение нет никакой, поэтому лучше, наверное, позволить больному поступать по собственному усмотрению: может и к Ленге поехать, если ему того хочется.

Когда на следующий день я сообщил Малькуубу, что директор больницы дал свое согласие, старик ужасно обрадовался. Он снова и снова повторял еле слышным голосом слова благодарности и не единожды согнулся в таком поклоне, каких никогда, ни за какую щедрую плату прежде мне не отвешивал. Я даже растерялся: не ожидал, что пустячная услуга вызовет такой горячий отклик.

После этого я о нем какое-то время ничего не слышал.

А примерно три месяца спустя меня посетил совершенно незнакомый туземный юноша. Сказал, что пришел по просьбе Малькууба, и протянул мне свисавшую с руки корзину из пальмовых листьев. Сквозь отверстие в редком плетении показалась куриная голова; курица закудахтала. По словам молодого человека, его попросили доставить курицу мне. Я поинтересовался, как дела у Малькууба, и получил ответ: старик дней десять назад умер. Преисполненный радости, он уехал лечиться в Нгивал, к Ленге, но лучше ему не становилось, и в конце концов в том же селении, в доме проживавших там родственников, он и скончался. Я поинтересовался, по какой причине он завещал принести мне курицу, но юноша коротко дал понять, что ничего не знает – просто выполняет желание почившего; после чего сразу ушел.

Дня через три, под вечер, в мой дом с черного хода зашел еще один молодой туземец. Встал передо мной, явно чем-то недовольный, и, к моему удивлению, протянул еще одну пальмовую корзину – с курицей внутри. Буркнул, что это от деда Малькууба, с гневным видом развернулся на месте и точно так же, через задние двери, удалился.

А уже на следующий день пожаловал третий. Мужчина, посетивший меня на этот раз, выглядел дружелюбнее и немного старше двух предыдущих. Он представился родственником Малькууба, сказал, что пришел по просьбе умершего деда, и протянул мне корзину из пальмовых листьев. Я больше не удивлялся. Наверное, опять курица? Точно. Курица. Я спросил, почему мне приносят такие дары, и он объяснил: дед утверждал, что сэнсэй очень ему помог. В ответ на вопрос о том, почему курицы три и почему их принесли три разных человека, он предложил такое объяснение. Возможно, старик всерьез опасался, что, если попросит кого-то одного, подарок не донесут, поэтому для верности поручил дело сразу троим. Под конец островитянин добавил:

– Всё потому, что среди жителей островов очень мало тех, кто держит обещание.

Я не понаслышке знал, какую важную роль играют куры в хозяйстве местного населения, поэтому появление трех живых птиц меня сильно впечатлило. Но неужели тем самым умерший старик расплачивался со мной – замолвившим за него словечко перед директором больницы – за доброту (если подобное вообще можно назвать добротой)? Или он пытался извиниться за то, что когда-то украл у меня часы? Впрочем, нет: не может быть, чтобы он еще вспоминал о том давнем происшествии. А даже если вспоминал, если в самом деле хотел искупить вину, не лучше ли было просто вернуть те самые уолтемские часы? Что, интересно, с ними сталось? Впрочем, не это самое важное: куда важнее понять, как примирить сохранившийся в моей памяти образ старика – из-за инцидента с часами весьма неприглядный – с нынешними подарками. Говорят, что люди перед смертью становятся добродетельны, что природа человеческая переменчива, и тот, кто сегодня поступает хорошо, завтра может поступить дурно, но я подобными объяснениями удовольствоваться не могу. Возможно, неудовлетворенность моя сугубо личного свойства: она одолевает меня, поскольку, выучив за время живого общения голос, черты, повадки старика, я столкнулся под конец с тем, что из полученного опыта вывести невозможно: с поднесением этих кур. А может быть, я ищу объяснение поведению не просто «человека», но «человека Южных морей». Как бы то ни было, случай этот особенно укрепил меня в ощущении, что от понимания местных жителей я всё еще очень и очень далек.

Рукопись «Избранных зарисовок»