Даже в наши дни на главном острове Палау – и уж тем более на его побережье от Нгивала до Нгараарда [11] – едва ли найдутся такие, кто не знал бы историю нгира Косисанга и его жены Эбиль [12].
Нгира Косисанг из селения Нгкеклау был человеком необычайно тихим. Жена его Эбиль, женщина неуемных страстей, постоянно гуляла с разными мужчинами деревни и тем причиняла ему огорчения. Не будучи мужу верна, она (желание поставить тут противительную частицу «тем не менее» может посетить лишь уроженца умеренных широт, под влиянием привычной ему логики) страшно его ревновала. Ее ужасала мысль, что он изменит ей в отместку за ее собственные измены. Поэтому, если муж шел не посередине дороги, а ближе к левой обочине, она тут же принималась с подозрением коситься на обитательниц домов по левую руку. Если же муж, напротив, смещался в правую сторону, она обвиняла его в том, что он питает интерес к женщинам из домов справа. Ради сохранения мира в деревне и собственного душевного спокойствия несчастному нгира Косисангу приходилось осторожно шагать по самому центру дорожек: он утыкался взглядом в ослепительно белый песок под ногами и ни влево, ни вправо не смотрел.
На островах Палау выяснение отношений между обезумевшими от любви женщинами называют хэррирс. Женщина, от которой сманили (или ей кажется, что сманили) любимого, заявляется к разлучнице и призывает ее к ответу. Отношения в таких случаях всегда выясняются открыто, на глазах у всего народа. Однако вмешиваться в конфликт никто права не имеет. Люди, охваченные приятным возбуждением, просто наблюдают. Словесными перепалками дело, как правило, не ограничивается: окончательная победа одерживается грубой физической силой. Правда, использовать холодное оружие во время драки запрещено. Две смуглокожие женщины кричат, вопят, толкаются, хватают друг друга, рыдают, падают. Само собой разумеется, одежда их – в силу исконной нелюбви местного населения к излишним покровам крайне скудная, но именно потому, как предельный минимум, признаваемая злом совсем уж неизбежным… в иных ситуациях – в драке рвется в клочья. Обычно, когда одна из участниц лишается последней одежды и оказывается неспособной подняться на ноги и пойти, ее объявляют побежденной. К тому времени обе женщины, естественно, успевают оставить друг на друге по паре дюжин – а то и по полсотни – ссадин и царапин. В итоге победительница, полностью раздевшая и повалившая противницу, затягивает триумфальную песнь: в любовной коллизии она признаётся стороной правой и принимает от толпы зрителей, до сих пор сохранявших строгий нейтралитет, пожелания удачи и счастья. Победитель всегда прав – ему помогают сами боги.
Но вернемся к жене нгира Косисанга: в такой вот драке, хэррирс, Эбиль сходилась в родной деревне со всеми, кого вообще признавала за женщин – и с хозяйками семейных очагов, и с молоденькими девочками. И почти всегда, исцарапав и как следует поколотив соперницу, она оставляла бедную без единого лоскута одежки. Ибо отличалась завидной силой: ноги и руки ее были неимоверно крепки. О любвеобильности Эбиль знали все вокруг, но, принимая в расчет исходы поединков, вынуждены были ее многочисленные романы оправдывать. Ведь победа в хэррирс – блестящее и почти неопровержимое доказательство правоты. Более надежного основания для утверждения истины, чем этот предрассудок, просто не существовало. Эбиль и сама свято верила, что ее реальные измены всегда совершались по закону и совести, а вот мнимые измены мужа считала предосудительными. И нгира Косисангу приходилось несладко. Он каждый день терпел попреки и тычки супружницы, да к тому же сам изводил себя вполне понятными – в свете таких весомых доказательств – сомнениями: возможно, жена в самом деле права, а он неправ. В конце концов он, пожалуй, не выдержал бы ежедневных притеснений, если бы не счастливый случай.
В ту пору на островах Палау существовал обычай под названием «менголь». Согласно традиции, в а-бай мужских союзов, так называемых кальдебекель, иногда селили незамужних женщин: они готовили еду, а кроме того выполняли ту же работу, что и проститутки. Это всегда были женщины чужих селений. Иногда они приходили по доброй воле, иногда вынужденно – если род их проигрывал в войне.
И вот однажды в мужском доме деревни Нгкеклау, где жил нгира Косисанг, появилась женщина-менголь из деревни Нглебанг. Настоящая красавица, звали ее Римэй.
Когда нгира Косисанг впервые увидел ее на кухне за мужским домом, он замер, ошеломленный, и какое-то время стоял не шевелясь. Не только потому, что его поразила красота Римэй, напоминающей древнее изваяние богини, вырезанное из черного эбенового дерева. Он узрел в их встрече перст судьбы, хотя в прозрении своем был, увы, весьма эгоистичен: он ощутил, что, похоже, именно этой женщине дано спасти его от тирании жены. Когда же Римэй, оглянувшись, бросила на него долгий страстный взгляд (а глаза у Римэй были большие, темные, с необыкновенно длинными ресницами), предчувствие его еще более укрепилось. С того дня Косисанг и Римэй стали любовниками.
Бывает так, что женщина-менголь вступает в отношения со всеми членами мужского союза, бывает, что только с немногими избранными, а бывает, что с одним-единственным. Это решает она сама, мужчины насильно склонять ее к связи не могут. Римэй выбрала одного только женатого нгира Косисанга. И никакие уговоры и игривые взгляды красующихся юношей, никакие хитрые способы прельщения не трогали больше ее сердце.
Мир нгира Косисанга абсолютно преобразился. Он словно впервые за десять лет заметил, что, несмотря на давящий темной тучей гнет жены, над ним всё так же блещет солнце, всё так же плывут по синему небу прекрасные белые облака, а в зарослях щебечут птицы.
От бдительного ока Эбиль не могло ускользнуть, что муж переменился. Она моментально выяснила, в чем причина. Целую ночь, не умолкая, страшно бранила мужа, а на следующее утро направилась в дом мужского союза. Вне себя от ярости, словно гигантский осьминог, готовый броситься на морскую звезду, ворвалась она в а-бай, чтобы без малейшего промедления вызвать на поединок-хэррирс достойную всяческого порицания Римэй, которая вздумала увести у нее мужа.
Однако представлявшаяся морской звездочкой соперница, вопреки ожиданиям, оказалась электрическим скатом. Обхватив добычу, осьминог неожиданно ощутил болезненные уколы – и отступил. Удар Эбиль, вложившей в правую руку всю ненависть, что пропитала ее насквозь, встретил отпор вдвое большей силы: она попыталась ухватить противницу за бок, но ей играючи выкрутили запястье. Чуть не плача от обиды, Эбиль попробовала пойти на таран: бросилась на врага всем телом, но от нее ловко увернулись, а она повалилась вперед и пребольно ударилась лбом о столб. Ничего не соображая, рухнула на пол – тут-то и налетела соперница, в считанные секунды полностью лишившая ее одежды.
Эбиль проиграла.
Воинственная Эбиль, десять лет кичившаяся своей непобедимостью, потерпела сокрушительное поражение в самом важном поединке-хэррирс. Даже вырезанные на столбах а-бай диковинные изображения богов от таких чудес пораженно округлили глаза, а сладко дремавшие во тьме под самой крышей летучие мыши, взбудораженные удивительным событием, в панике устремились наружу. Нгира Косисанг, с самого начала следивший за ходом поединка через щель в стене мужского дома, трепетал то ли от радости, то ли от страха: он совершенно растерялся. Надежда на то, что Римэй может стать его спасительницей, претворялась в жизнь, и он был благодарен, но, наблюдая воочию ужасающую сцену поражения непобедимой Эбиль, не мог не испытывать сильнейшего замешательства: что обо всём этом думать? и чем случившееся обернется для него?
В итоге Эбиль – без единого лоскутка одежды на покрытом царапинами теле, в глубоком унынии, словно Самсон с остриженными волосами, – возвратилась домой. И нгира Косисанг – видимо, в силу сложившейся привычки унижаться – тоже не остался в а-бай, не разделил с Римэй радость победы, а безвольно поплелся за побежденной женой обратно в свой дом.
Впервые познав вкус поражения, героиня-воительница два дня и две ночи, не переставая, лила горькие слезы. На третий день, когда потоки слез наконец иссякли, их сменили потоки яростной брани. Ревность и гнев, на двое суток погрузившиеся в пучину горьких слез, с устрашающим воем выплеснулись на беспомощного мужа.
Подобно тому, как шквальный ветер бьет пальмовые листья, как стрекочут в предчувствии дождя неисчислимые цикады на хлебных деревьях, как бушует за барьерными рифами штормовая волна, так изливала Эбиль на голову мужа всевозможные оскорбления. И, словно летящие из костра искры, словно молнии, словно ядовитую пыльцу, рассеивала по дому мельчайшие крупицы едкой злобы. Неверный муж, предавший добродетельную жену, – это же изворотливый морской змей! Монстр, порождение чрева трепанга! Поганка на гниющем дереве! Помет суповой черепахи. Да он плесень, он презреннее всякой плесени! Обезьяна обделавшаяся. Полинявший лысый зимородок. И женщина эта, менголь, со стороны прибившаяся, – свинья она похотливая. Ни дома, ни матери родной не знает. Рыба яус [13] с зубами ядовитыми. Вараниха безобразная. Злыдня кровососущая придонная. Черна бессердечная. А сама Эбиль – несчастная беззлобная самка осьминога, которой эта свирепая рыбина щупальца пооткусывала…
От чрезмерного шума и яростных нападок голова у нгира Косисанга совсем пошла кругом: уши словно заложило. В какой-то момент ему показалось, будто все чувства его покинули. О том, чтобы предпринять что-то, он не успевал даже подумать. Когда же дыхание уставшей от гневных криков Эбиль начало наконец сбиваться и ей пришла пора смочить пересохшее горло кокосовой водой, он ощутил, что кожа его, точно шипами хлопкового дерева, исколота проклятиями, которые жена до сих пор так щедро выплевывала в воздух.
Привычка – наш верховный владыка. Даже пройдя через подобное, сжившийся с тиранией жены нгира Косисанг всё еще не находил в себе достаточно смелости, чтобы сбежать в а-бай, к Римэй. Он лишь без конца взывал к супруге, слезно умоляя о прощении.
Буря страстей бушевала целый день и всю ночь, после чего наконец установился мир. Однако Эбиль выдвинула условие: нгира Косисанг должен решительно порвать с женщиной-менголь, а дальше путь ему лежит на остров Каянгел, славящийся своими таману [14]; там нужно раздобыть справленный из местной древесины шикарный помост-ойлилаоль [15], чтобы потом, когда он доставит ойлилаоль домой, они вдвоем, созвав всю округу, провели обряд скрепления супружеских уз. Спустя несколько лет после свадьбы, традиционно сопровождающейся денежными дарами и взаимным угощением, палаусцы проводят еще одну церемонию, мур – скрепление супружеских уз. Но обходится это, конечно, недешево, поэтому проводят такую церемонию богачи, а нгира Косисанг с женой жили не слишком богато и церемонии такой до сих пор не провели. Теперь же, помимо всего прочего, нгира Косисангу предстояло добыть еще и помост-ойлилаоль, что тоже непросто и ему не по средствам, но деваться некуда – ведь надо как-то умилостивить жену. Собрав без остатка все удоуд, какие имелись, он отправился на Каянгел.
На то, чтобы свалить отличные таману, много времени не понадобилось, а вот работа мастеров растянулась надолго. И то сказать: как они сладят одну опору, так сразу собирается народ, и все дружно начинают исполнять праздничный танец; как обстрогают гладко поверхность помоста, так снова наступает черед танца – а дело вперед почти и не движется. Поначалу совсем тонкий, месяц ненадолго округлился, а затем снова сузился – и только тогда работа подошла к концу. За это время нгира Косисанг, проводивший дни и ночи в маленькой хижине на песчаном каянгельском берегу, не раз с тоской вспоминал о дорогой его сердцу Римэй. Понимает ли она, как он страдает от того, что после памятного поединка-хэррирс лишился возможности видеться с нею?
По истечении месяца нгира Косисанг щедро вознаградил мастеров, погрузил новый великолепный помост на лодку и поплыл обратно в Нгкеклау.
Когда он достиг родного берега, стояла темная ночь. На песчаном пляже ярко полыхал костер, слышались радостные поющие голоса и хлопки в ладоши. Похоже, жители деревни собрались, чтобы исполнить танец-моление о плодородном годе.
Нгира Косисанг привязал лодку вдали от того места, где танцевал народ, и, не трогая пока помост-ойлилаоль, потихоньку сошел на берег. Осторожно приблизился к людям, оглядел всех из-за пальм, но ни среди танцоров, ни среди зрителей фигуры Эбиль не приметил. И с тяжелым сердцем побрел к своему дому.
Стараясь не шуметь, нгира Косисанг прошел по мощенной камнем дорожке, тянувшейся под высокими и стройными бетелевыми пальмами, к дому, в котором не теплилось ни огонька. Ему почему-то страшно было идти к жене.
Он украдкой заглянул в дом, и его глаза – глаза дикаря, способные по-кошачьи прозревать тьму, – различили двоих, мужчину и женщину. Мужчину он не признал, а вот в женщине без труда распознал Эбиль. Секунда – и нгира Косисанг ощутил, как спадает камень с души: спасен! Его не так сильно взволновало происходящее прямо перед его носом, куда важнее было нежданное избавление от гневных отповедей жены. И всё же в следующее мгновение он испытал легкую грусть. Не ревность и не гнев. Ревновать жуткую ревнивицу Эбиль казалось немыслимым, а такое чувство, как гнев, давным-давно стерлось из души этого робкого человека, не оставив там по себе и следа. Поэтому он лишь немного погрустнел. И так же тихо, крадучись, пошел от дома прочь.
В конце концов нгира Косисанг оказался перед а-бай мужского союза. Изнутри сочился слабый свет – значит, кто-то там был. Он зашел и огляделся: посреди пустого дома горел единственный светильник из кокосовой скорлупы; рядом, повернувшись к светильнику спиной, лежала женщина. Единственная, несравненная Римэй. Нгира Косисанг с трепетом в сердце приблизился. Положил руку на плечо обращенной к нему спиной женщины и легонько потряс ее, но женщина не отозвалась. Хотя, очевидно, не спала. Он потряс снова, и тогда женщина, по-прежнему не оборачиваясь, проговорила:
– Я любовница нгира Косисанга, менгельнгель [16], и никто другой касаться меня не должен!
Нгира Косисанг вскочил. И дрожащим от счастья голосом позвал:
– Это же я. Я. Нгира Косисанг.
Римэй, пораженная, обернулась, и на глазах ее тут же закипели слезы.
Много позже, когда оба уже пришли в себя, Римэй (несмотря на всю свою силу, сломившую даже Эбиль) с жалобным плачем стала причитать, до чего трудно было сохранять любимому верность после того, как он перестал приходить, ведь его не было так долго. Уверила даже, что еще два-три дня, и сделалось бы, наверное, совсем невыносимо.
Осознав, что жена оказалась настолько распутна, а женщина, услуживающая мужчинам союза, настолько целомудренна, даже приниженный нгира Косисанг возмутился наконец против жениной тирании. К тому же результат давешнего ожесточенного поединка-хэррирс показал: пока с ним нежная, но сильная Римэй, сколько бы ни нападала Эбиль, бояться нечего. И как же он был глуп, что не понимал этого прежде, что медлил и не удирал из логова разъяренного зверя!
– Давай убежим, – сказал он. («Убежим» – он и теперь выбирал самые робкие слова.) – Убежим. В твою деревню.
Установленный для Римэй срок исполнения обязанностей менголь как раз подходил к концу, поэтому она согласилась уйти вместе с любимым в родное селение. Избегая взглядов исступленно пляшущих вокруг костра людей, они вдвоем, рука в руке, пробрались окольной тропкой на песчаный пляж, сели в лодку, которая до сих пор стояла привязанной у берега, и вышли в ночное море.
Следующим утром, едва только начало светать, лодка их пристала к родному для Римэй берегу Нгаремленгуи. Они пошли в дом родителей Римэй и справили там свадьбу. А немного погодя показали жителям деревни сработанный на Каянгеле танцевальный помост и, как не сложно догадаться, провели обряд скрепления супружеских уз, созвав на роскошную мур всю округу.
Тем временем Эбиль, уверенная, что муж всё еще на Каянгеле – дожидается, когда помост будет готов, собрала возле себя нескольких молодых неженатых мужчин и с утра до утра предавалась безумной любви. Но однажды днем из разговора сборщика пальмового меда, пришедшего к ним из Нгаремленгуи, узнала наконец правду.
Кровь моментально ударила Эбиль в голову. С громкими стенаниями: «Да во всём свете не сыскать такого несчастного создания, как я! Да с тех самых пор, как тело богини Обехад [17] обратилось в острова Палау, не нарождалось более злонравной женщины, чем Римэй!» – выскочила она, рыдая, из дома. Добежала до стоящего на морском берегу а-бай и обхватила ствол росшей перед ним высокой кокосовой пальмы, намереваясь лезть наверх. Много-много лет назад один житель деревни, обманутый другом – тот забрал у него и удоуд, и поля таро, и женщину, – залез здесь же на пальму, которая дала жизнь нынешней (старая пальма давно засохла, но тогда была крепка и по высоте превосходила любое дерево в селении), с верхушки криком созвал односельчан, рассказал им про свершившийся обман, проклял мошенника, а затем, злой на богов и людей – даже на родную мать, подарившую ему жизнь, – бросился вниз. Он остался в преданиях как единственный самоубийца острова – ни до, ни после подобных ему не появлялось, но теперь Эбиль решила последовать его примеру. Вот только вскарабкаться по пальме – даже такой, на которую любой мужчина заберется без особого труда, – женщине совсем не просто. Особенно если эта женщина – наевшая живот, огрузневшая Эбиль: она запыхалась, едва преодолев пять ступеней-затесов, которые вырезала на пальмовом стволе, чтобы легче было подниматься. И выше забраться была уже не в состоянии. Раздосадованная, она подняла крик и созвала односельчан. А затем, мертвой хваткой вцепившись в пальму, чтобы ненароком с нее не соскользнуть, всё с той же высоты (не превышавшей, должно быть, пары кэнов) стала жаловаться на свою печальную долю. Призвав в свидетели гадов морских, помянув раков-воров и рыб-прилипал, она прокляла мужа и его любовницу. А пока сыпала проклятиями, глянула сквозь пелену слез вниз, ожидая увидеть под пальмой толпу народу, – и испытала горькое разочарование. За ее безумствами следили, разинув рот, всего пять или шесть человек. Вопли Эбиль всем надоели, и когда она снова подняла крик, многие – наслаждавшиеся в тот час послеобеденным сном – даже головы от подушки, похоже, не подняли.
Так или иначе, а вопить во всю мочь при пяти-шести слушателях нужды особой не было. К тому же Эбиль ощутила, что ее тяжелое тело вот-вот соскользнет со ствола. Она резко оборвала крик и с чуть смущенной улыбкой грузно спустилась на землю.
Среди немногих деревенских жителей, собравшихся под пальмой, был один немолодой уже мужчина, которого Эбиль до свадьбы с нгира Косисангом особенно тепло привечала. Из-за страшной болезни нос у него наполовину провалился, но он владел огромным полем таро и считался вторым богачом деревни. Когда Эбиль, спустившись, глянула на его лицо, она, сама не понимая отчего, широко улыбнулась. И взгляд мужчины тотчас загорелся: видимо, эти двое сразу обрели полное взаимопонимание. Взявшись за руки, они удалились под сень густой рощи таману.
Остальные сильного удивления не выказали. Проводив пару взглядом, они лишь обменялись многозначительными смешками.
А несколько дней спустя в деревне узнали, что мужчина, белым днем укрывшийся вместе с Эбиль в зарослях таману, честь по чести ввел ее в свой дом. Оказалось, у безносого богача совсем недавно умерла жена.
Вот так по рассказам, которые до сих пор можно услышать в деревнях, нгира Косисанг и жена его Эбиль – оба, хотя и порознь друг от друга, – обрели во второй половине жизни счастье.
На этом история заканчивается, что же до упомянутого в ней обычая менголь, по которому незамужние женщины выполняли при мужчинах определенного рода работу, то с установлением на островах Палау немецкого господства он был строго запрещен и к настоящему моменту совершенно канул в прошлое. Хотя если порасспрашивать деревенских старушек, выяснится, что все они по молодости переживали подобное. По рассказам, каждой до замужества хотя бы раз доводилось уходить в чужое селение как менголь.
А вот хэррирс, иными словами, поединки из-за любовного интереса, до сих пор проводят по всему архипелагу. И это, пожалуй, неудивительно, ведь где люди – там и любовь, а где любовь – там и ревность. Надо сказать, что во время пребывания в тех краях я имел возможность воочию наблюдать такой поединок. Правила боя, его ожесточенность – ничего с давних пор не переменилось, всё точно так, как описано в нашей истории (к слову, в поединке, которому я стал свидетелем, зачинщица ссоры тоже засыпала вторую сторону необоснованными обвинениями, а когда встретила достойный отпор, прилюдно залилась горючими слезами и отступила). Единственным отличием было появление среди зрителей, с криками ободрения и порицания окруживших женщин, пары молодых людей вполне современного облика, с гармониками в руках. Несмотря на отсутствие обуви, смотрелись они весьма фасонисто: оба в похожих и, несомненно, лишь недавно купленных в Короре темно-синих рубашках, с помадой на курчавых волосах. Всё то время, что продолжался упорный яростный поединок, они притопывали, покачивали головами и с невообразимо важным видом безостановочно выдували какой-то бодрый веселый марш – очевидно, аккомпанировали драке.