Давным-давно жил на острове один многострадальный бедолага. В тех краях никто не придерживается странного обычая считать свои годы, поэтому возраст его точно не назвать, ясно только, что был он уже не молод. Над ним вечно все потешались: мол, и волосы-то у него почти не вьются, и кончик носа не приплюснут как следует. К тому же губам его недоставало полноты, а коже – благородного черного лоска, что тоже не добавляло привлекательности. А еще он был беден: на всём острове не нашлось бы, вероятно, человека беднее. Среди палаусцев особо ценятся похожие на магатамы бусины под названием «удоуд» – они используются как деньги; но у того бедолаги ни одной такой бусины, разумеется, не водилось. А раз так, то шансов обзавестись женой – заполучив ее, в конце концов, хотя бы с помощью богатств – не оставалось совсем никаких. И ютился он один-одинешенек в углу сарайчика при доме верховного рубака, у которого трудился как самый низкий прислужник. Какая ни находилась в доме черная работа – всю поручали ему. На острове, где обитали сплошь лодыри да лежебоки, у него одного не находилось времени для безделья. Просыпался он раньше утренних птах, наполняющих щебетом мангровые заросли, и шел ловить рыбу. Однажды ранил бискангом гигантского осьминога, а тот прицепился к его животу и груди, от чего всё тело раздуло. В другой раз за ним погналась огромная черна [8], и он едва успел спастись, забравшись в каноэ. А еще ему как-то защемило ногу огромными, точно лохани, створками тридакны [9]. В полдень, когда все прочие жители острова подремывали в тени деревьев или под крышами застеленных бамбуком жилищ, он один разрывался между таким множеством дел, что голова шла кругом: дом вычистить, сарай поставить, пальмовый мед собрать, кокосовые веревки свить, кровлю уложить, да еще разные вещи для дома смастерить. По коже его постоянно струился пот: он ходил мокрый, точно полевая мышь после шквального ливня. И в одиночку выполнял любую работу, от и до – кроме разве что ухода за месеи, испокон веков считавшегося женским занятием. Когда солнце погружалось на западе в море, а у верхушек высоких хлебных деревьев начинали кружить большие летучие мыши, ему наконец выдавали охвостья кукау и рыбью требуху, какой впору кормить кошек и собак. После чего он, совершенно обессиленный, падал на твердый бамбуковый пол и засыпал – мо бад, как говорят палаусцы, что буквально означает «становиться как камень».
Верховный старейшина, на которого трудился этот бедолага, был богачом, каких во всём Палау – от их собственного острова на севере до далекого южного Пелелиу – еще поискать. На родном острове ему принадлежала половина всех полей таро и почти две трети пальмовых рощ. На кухне его до самого потолка высились горы прекраснейших блюд из черепаховой кости. Каждый день он вкушал изысканные яства: черепаший жир, запеченных на камнях поросят, зародыши русалок [10] и тушенных на пару летучих мышек; от этого брюхо у него покрылось жирком и раздулось, как у беременной свиньи. В доме старейшины хранилось прославленное копье, которым кто-то из его далеких предков с одного удара поразил предводителя напавших некогда на остров Каянгел недругов. Ему принадлежало столько удоуд, сколько яиц за раз откладывает на песчаном берегу черепаха бисса. Эти сокровища, среди которых имелись и ценнейшие бахель, наделяли таким могуществом, что даже акулы-пилоносы, за рифами не знавшие себе равных, от подобной мощи в ужасе пустились бы наутек. И высящийся посреди острова дом собраний а-бай с выгнутой крышей, изукрашенный изображениями летучих мышей, и ярко-красный боевой челн с высоким змеиным носом, предмет гордости островитян, – всё появилось в свое время благодаря богатству и влиянию этого великого мерредера. Открыто рубак жил с одной-единственной женой, но в действительности женам его – за пределами границ, очерченных запретом на родственные связи, – не было счету.
Поскольку трудившийся на столь могущественного человека жалкий, некрасивый и никому не нужный слуга считался существом недостойным, ему не дозволялось проходить, выпрямившись в полный рост, не только мимо собственного хозяина, верховного рубака, но и мимо рубаков поскромнее – второго, третьего и четвертого. Перед ними он обязан был ползать на коленях. Если же, выйдя на каноэ в открытое море, он встречал челн старейшины, ему надлежало выпрыгнуть в воду. Приветствовать старейшину из лодки он не мог, это стало бы непростительной дерзостью. Как-то раз, столкнувшись с хозяином таким вот образом, бедный слуга, желая проявить почтение, собрался броситься в воду, но тут разглядел акулий силуэт. Уловив заминку, люди из свиты рубака пришли в негодование – в слугу метнули обломок шеста и подбили ему левый глаз. Делать нечего, пришлось бедолаге прыгать в воду, к акуле. И будь акула сяку на три покрупнее, так просто – всего тремя откушенными пальцами ноги – он бы не отделался.
К тому времени на расположенном гораздо южнее острове Корор, главном светоче культуры Палау, уже распространились тяжелые болезни, завезенные белокожими людьми. Было их две. Первая, прескверная хвороба, мешала приобщаться к таинству священного дара небес; в Короре ее называли мужской, если ею заболевал мужчина, и женской, если заболевала женщина. Другая была очень странная, с проявлениями неясными и трудноуловимыми: начинался слабый кашель, кожа бледнела, тело слабело и тощало, а вслед за тем в кратчайшие сроки наступала смерть. У одних при этом открывалось кровохарканье, у других нет. Именно такая хворь пристала, похоже, к несчастному бедолаге, главному герою нашей истории. Силы его покинули, а сухой кашель не оставлял. Он пил разведенный порошок из растертых почек а-миих, пил отвар из корней онгора, но ничего не помогало. Заметив это, хозяин его рассудил, что всё правильно: жалкая болезнь – как раз по жалкому слуге. И стал задавать ему еще больше работы.
Однако бедный слуга был человеком мудрым и вовсе не считал, будто судьба к нему особенно жестока. Он размышлял так: пусть хозяин суров, но ведь не запрещает видеть, слышать, дышать; чем не повод для благодарности? Работы и правда много, но ведь возделывание месеи – священное женское дело – ему не поручают, а это уже хорошо. Да, прыгнув в море, где плавала акула, он лишился трех пальцев ноги – вот, казалось бы, несчастье, – но нужно сказать спасибо за то, что ему не откусили всю ногу. Он заразился хворью, отнимающей силы и насылающей сухой кашель, но стоит подумать о том, что есть люди, которых поразила одновременно и эта обессиливающая хворь, и мужская болезнь, как приходит понимание: ему, по крайней мере, одной из них удалось избежать. То, что волосы у него не вьются, как высохшие морские водоросли, – это, конечно, ужасный недостаток, но ведь он знает людей, у которых голова точно запустелый а-кед: волос там нет вовсе. Нос у него не такой расплющенный, как лягушка с потоптанного бананового поля, и он этого страшно стыдится; только ведь на соседнем острове есть пара человек, которые из-за гнилостной болезни совсем лишились носов.
Но даже тот, кто столь чудесно обходится малым, предпочел бы тяжелой болезни легкую, а вместо того, чтобы трудиться в поте лица под палящим полуденным солнцем, с радостью подремал бы в тени деревьев. Поэтому мудрый слуга тоже иногда взывал к богам. Просил умерить немного страдания – хоть какие-нибудь: приносимые болезнью или тяжелой работой. Если прошу, мол, не слишком многого, снизойдите.
Он молился и приносил в жертву таро там, где молятся Кетату, кокосовому крабу, и Уладу, земляному червю. Обоих почитают как божеств могущественных и злых. На островах Палау добрым богам жертвы вообще почти не приносят. Ведь их можно не задабривать: ясно, что они всё равно не нашлют проклятие. Напротив, злым богам поклоняются усердно: им постоянно подносят обильное угощение. Ибо любые беды – цунами, штормовые ветра, моровые поветрия – рождаются из их гнева. Непонятно, вняли злые божества Кетат и Улад мольбам многострадального бедолаги или нет, но только спустя какое-то время ему приснился странный сон.
В этом сне жалкий слуга ни с того ни с сего сделался вдруг рубаком. Он восседал посреди дома, на почетном месте, как и положено главе. И люди слушались каждого его слова. Словно до дрожи в ногах боялись ненароком прогневать. У него имелась жена. И множество служанок, которые не покладая рук готовили для него. На выставленном перед ним столе горой высились яства: запеченный целиком поросенок, отваренные докрасна мангровые крабы, яйца зеленых морских черепах. Он был ошеломлен. Всё происходило во сне, но казалось, будто никакой это не сон. Его охватила непонятная тревога.
Утром, открыв глаза, слуга понял, что лежит – как и следовало ожидать – в знакомом сарайчике с покосившимися столбами и худой крышей. Вопреки обыкновению он проспал, не услышав даже пения утренних птиц, за что ему здорово досталось от одного из домочадцев старейшины.
На следующую ночь слуге вновь приснилось, что он рубак. Но теперь удивление его было уже не столь велико. И приказы он начал раздавать куда более властным тоном. Стол вновь ломился от изысканных кушаний. В жене его, крепкой, статной красавице, не находилось ни малейшего изъяна; и новенькие циновки из листьев пандана дарили приятное ощущение свежести и прохлады. Однако утром он открыл глаза всё в том же грязном сарае. Целый день его заставляли работать без продыху, а накормили одними охвостьями кукау и рыбьими потрохами: ничего не переменилось.
И всё же во сне бедный слуга превращался в старейшину – так произошло и той ночью, и следующей и впредь повторялось из ночи в ночь. Постепенно он привык к высокой роли. Завидев яства, уже не набрасывался на них с постыдной жадностью, как случалось с ним поначалу. Ссоры с женой стали делом обыденным. И собственное право одаривать вниманием не только ее, но и других женщин уже не было для него новостью. Раздавая приказы жителям острова, он подвигал их то на строительство навеса для лодок, то на проведение религиозной церемонии. И когда, следуя за жрецом-коронгом, проходил к жертвеннику, все островитяне единодушно восторгались его возвышенным обликом: уж не новое ли это явление кого-нибудь из героев древности? Среди прочих на него трудился человек, в котором он как будто узнавал дневного хозяина, верховного рубака. Прислужник этот испытывал перед ним такой страх, что и словами не передать, прямо смех разбирал. Поэтому, веселья ради, он стал поручать ему самую тяжелую работу. И на лов рыбы отправлял, и на сбор пальмового меда. А один раз, проплывая в своем челне мимо его каноэ, даже заставил выпрыгнуть в воду, где плавала акула. Наблюдая смятение несчастного слуги, его суету и страх, он испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие.
Ни тяжелая дневная работа, ни суровое обращение не казались больше причиной для горьких стенаний. Прошла нужда твердить про себя мудрые слова, помогающие примириться с бедами. Ибо при мысли о радостях ночи трудности дня блекли. Работая не покладая рук, он уставал до изнеможения, но со счастливой улыбкой спешил улечься на грязный пол покосившегося сарая, чтобы погрузиться в сны о роскоши и величии. И, надо сказать, с течением времени он изрядно поправился – должно быть, на пользу пошли изысканные трапезы, вкушаемые в сновидениях. И цвет лица у него улучшился, и сухой кашель как-то незаметно прошел. Он явно оживился – к нему словно вернулась молодость.
С того самого времени, когда несчастному, некрасивому, одинокому слуге начали сниться необычные сны, его богатого хозяина, верховного старейшину, тоже стали посещать довольно странные сновидения. В этих сновидениях уважаемый старейшина становился презренным нищим прислужником. Какую только работу ему ни поручали – от лова рыбы, заготовки пальмового меда и плетения кокосовых веревок до сбора плодов хлебных деревьев и изготовления лодок-долбленок. Даже отрастившая бессчетное множество рук и ног многоножка – и та, кажется, не смогла бы с таким множеством дел управиться. Работой нагружал хозяин – человек, который днем, судя по всему, был его собственным слугой, самым презренным из всех. Вредничал он жутко: невероятные наказы сыпались один за другим. Уже и в объятиях гигантского осьминога пришлось побывать, и створками тридакны ногу защемляло, и акула на ноге пальцы откусила. Кормили же одними охвостьями таро и рыбьей требухой. Каждое утро, просыпаясь на роскошных циновках посреди главного дома, старейшина, изможденный ночной работой, чувствовал нестерпимую боль во всех членах. Пока он ночь за ночью погружался в такие сны, с тела его потихоньку сходил жирок, раздутое брюхо постепенно опадало. И неудивительно: на одних огрызках таро и рыбьих внутренностях любой отощает. Трижды прибывал, трижды убывал месяц, и за это время старейшина совсем ослаб, у него даже открылся неприятный сухой кашель.
Наконец, потеряв всякое терпение, старейшина позвал слугу. Он решил сурово наказать ненавистного мучителя, который так жестоко обходился с ним в сновидениях.
Однако явившийся слуга уже не был прежним несчастным трусом – чахлым, кашляющим, не смеющим лишний раз головы поднять. Он как-то незаметно раздобрел, окреп и теперь сиял здоровьем. К тому же в нем чувствовалась уверенность, и хотя говорил он учтиво, но хватало беглого взгляда, чтобы понять: такой человек помыкать собой не позволит. Одна сдержанная улыбка – и старейшина сник, подавленный чувством превосходства слуги. Более того, ощутил, как возвращается к нему ночной страх перед обидчиком. Вспышкой промелькнул в голове вопрос о том, какой же мир более реален – тот, что существует днем, или тот, что появляется в ночных видениях. Сложно было представить, чтобы он, при его нынешнем бессилии и постоянном кашле, решился выбранить кого-то столь внушительного.
С почтением, какого сам от себя не ожидал, старейшина поинтересовался у слуги, как ему удалось поправить здоровье. И тот в подробностях рассказал про свои сны. Про то, как еженощно наедается досыта изысканными кушаньями. Как предается сладостному безделью в окружении прислужников. С каким множеством женщин успел вкусить неземное блаженство.
Услышав рассказ слуги, старейшина удивился. Чем объяснить такое поразительное совпадение снов – слуги и его собственных? Неужели трапезы во сне настолько важны и сказываются на том, как чувствуешь себя после пробуждения? Теперь уже не приходилось сомневаться в том, что мир сновидений не менее (а возможно, даже более) реален, чем мир дневной. И старейшина, поступившись гордостью, поведал о том, какие сны посещают по ночам его самого. Как он страдает каждую ночь от непосильной работы. Как довольствуется охвостьями таро и рыбьей требухой. А слуга слушал и ничему не удивлялся. Он снисходительно кивал, как будто ему рассказывали что-то давно известное, и довольно улыбался: дескать, иначе и быть не могло. Он буквально лучился счастьем – точь-в-точь наевшийся до отвала кесебекуу, спящий в грязи посреди оголившегося с отливом берега. Видимо, уже не сомневался в том, что сновидения реальнее дневной жизни. Несчастный хозяин-богач с завистью посмотрел в лицо бедного, но умного слуги – и тяжело, от души вздохнул.
История эта – предание острова Ольваннгаль, ныне уже не существующего. Около восьмидесяти лет назад он вместе со всеми своими обитателями совершенно неожиданно ушел под воду. И с тех пор, говорят, не объявлялось во всём архипелаге Палау человека, которому снились бы столь же счастливые сны.