Остров белых утесов, полноводных источников и неисчислимого множества бабочек. Тихий полдень; позади опустелого ведомственного дома протянулась тыквенная плеть, над ее желтыми цветками вьются бабочки с темно-синими бархатистыми крылышками.

По вечерам на улицах Сонгсонга островитяне не показываются: кажется, будто идешь по поселку где-нибудь на внутренних территориях. Здание парикмахерской в тусклом свете электрического фонаря. Доносящиеся откуда-то звуки граммофонной записи нанива-буси. Афиша на захудалом кинотеатре: «История преданности Куроды» [78]. Изможденное лицо женщины, торгующей билетами. Двое мужчин присели перед конуркой кинотеатра на корточки и слушают одно только звуковое сопровождение фильма. Пара флагов развевается на дующем с моря вечернем ветру.

На входе в поселок Тататтё, всего в тридцати кэнах от берега, находится кладбище чаморро [79]. Среди леса крестов выделяется каменное надгробие. На нем вырезано: «Здесь покоится Бартоломеус Сёдзи Мицунобу», а с обратной стороны: «14 год эры Сёва [80]. Скончался в возрасте девяти лет». Видимо, погребенный был сыном японцев, исповедующих католицизм. Цветочные венки на крестах все до одного увяли и побурели, и шепот шелестящих на ветру сухих пальмовых листьев навевал печаль (не так давно кокосовые пальмы на Роте сильно пострадали от насекомых-вредителей и почти все засохли). Пока я глядел на распростершуюся передо мной пронзительную морскую синь, от которой глазам было почти больно, пока слушал вековечные вздохи волн, мне вдруг вспомнилась «Сумида-гава» [81] из репертуара но. Та сцена, где по зову обезумевшей матери из-за могилы белесым силуэтом потихоньку показывается призрак ее умершего ребенка; женщина пытается до него дотянуться, но он внезапно снова исчезает.

Позже один островитянин, помощник преподавателя в государственной школе, удовлетворил мой интерес, поведав, что после смерти мальчика его родители (они были обойщиками) очень скоро покинули эти края.

У входа в дом, куда меня определили на постой, причудливо вьется лоза личи, и плоды на ней уже налились, почти лопаются. С другой стороны благоухают цветы лимона. «У дверей до сих пор не поблек мандариновый цвет, над стеной гроздья личи уже запестрели» [82] – это строки Су Дунпо (времен южной ссылки), но они описывают картину почти идеально. Впрочем, я не знаю: личи древних китайцев и наше личи – это одно и то же растение или всё же разные? К слову сказать, китайскую розу с ее яркими красно-желтыми цветами, встречающуюся на южных островах почти повсеместно, обычно называют гибискусом; и у Ван Юй-яна, в его «Бамбуковых ветках Гуанчжоу», это название тоже упоминается: «Гибискус цветет над верандою узкой…» [83], но об одном ли растении речь? Впрочем, в окрестностях Кантона его пышные цветы были бы, мне кажется, вполне уместны.