На Гэцуёто единственные выходцы с внутренних территорий – это директор государственной школы и его домочадцы.

Утром, завтракая в ведомственном доме директора, я услышал доносящееся издалека пение. Звуки «Патриотического марша» [74]. Я сразу понял, что это хор детских голосов. Голоса постепенно становились громче. Когда я спросил, что происходит, мне объяснили, дескать, ребят, живущих неподалеку друга от друга, собирают и ведут в школу вместе, а по пути они поют. Голоса приблизились к дому директора – и смолкли. Тут же раздалась команда: «Томарэ!» [75] Выглянув из прихожей, я увидел около двух десятков островных ребятишек: они стояли правильной шеренгой в два ряда. Возглавлявший шеренгу мальчишка держал на плече бумажный хиномару. Этот знаменосец выкрикнул по-японски новую команду: «Нале-ево!» Все дружно повернулись лицом к дому директора. После этого, одновременно выдохнув «Охаё годзаимас», согнулись в поклоне. Затем покрытый болячками впередистоящий знаменосец скомандовал: «Напра-аво! Шагом марш!», и группа, подхватив продолжение патриотической песни, двинулась от дома директора в сторону школы, расположенной по соседству. Поскольку сад возле директорского дома ограды не имел, я мог спокойно наблюдать за шествием. Дети были совершенно разного роста (и, скорее всего, разного возраста): в голове шеренги шагали высоченные ребята, в хвосте тянулись маленькие дети. В отличие от Нацусимы, здесь я не заметил ни одного опрятно одетого ученика. На них, конечно, болтались рубашки, но прорех в ткани было больше, чем целых мест, поэтому тут и там – причем как у мальчиков, так и у девочек – сквозь дыры виднелась дочерна загорелая кожа. Все, разумеется, шли босыми. Любопытно, что портфели у них при этом имелись; видимо, их выдавали в школе. И у каждого на поясе висел очищенный от внешней оболочки кокосовый фрукт – питье в дорогу. Когда эти оборванцы – высоко вскидывая ноги, размахивая руками и что есть мочи напрягая связки (в директорском саду дети, мне кажется, старались петь особенно громко) – шагали на расчерченную поутру длинными тенями пальм спортплощадку, шеренга их смотрелась довольно комично.

В то утро мы наблюдали аналогичный приветственный парад еще дважды.

Среди танцев разных островов, исполнявшихся при мне на Нацусиме, наибольшее впечатление на меня произвел куусааса, «бамбуковый» танец атолла Лосап. Около тридцати мужчин встают попарно лицом к лицу – так, чтобы получился двойной круг, при этом каждый держит по две бамбуковых палки до трех сяку длиной и во время танца постоянно стучит палкой о палку. Либо же бьет палкой в землю, либо ударяет по палке, которую держит танцующий напротив. В то же время все дружно, под бодрые возгласы «Эйсасса, эйсасса», движутся по кругу. Два кольца танцующих, внешнее и внутреннее, двигаются в разные стороны, поэтому обмен взаимными ударами каждый раз совершается с новым партнером. Танцоры периодически показывают настоящие чудеса акробатики – например, разворачиваются друг к другу спиной, а затем, подняв одну ногу, бьют по палке партнера своей, просунув ее назад между бедер. Энергичные возгласы сливаются со звуками ударов, которые напоминают стук, с каким сталкиваются во время фехтования бамбуковые синаи, и всё это необыкновенно будоражит чувства.

Выходцы с одного далекого северо-западного острова танцевали, надев на голову венки из китайских роз и вест-индского жасмина, раскрасив лоб и щеки в красный и желтый цвета, а запястья, щиколотки и предплечья обвив молодыми пальмовыми побегами; в танце они трясли травяными юбками из тех же молодых побегов кокосовых пальм. Некоторые пробили мочки ушей и в них тоже вставили цветки китайской розы. Сначала, подвязав к тыльной стороне правой ладони сложенные крестом молодые побеги, все поводят рукой, мелко подергивая пальцами. Слышится шорох, такой же легкий, как шум гуляющего вдали ветра. Это знак: танец начинается. А далее следует исступленная пляска, во время которой танцоры, громко хлопая себя ладонями по груди и плечам, виляя бедрами и издавая странные крики, обмениваются жестами, имеющими в большинстве своем сексуальный подтекст.

Мелодии тех песен, которые не служили сопровождением танцев, а исполнялись отдельно, были по преимуществу (если не исключительно) печальными. При этом названия многих звучали очень странно. Для примера. Песня острова Сюкку. «Не думая о чужих женах, подумаем о своей собственной».

В городке Нацусимы [76] полюбовался на уши выходцев с весьма удаленного острова. Похоже, мочки им растягивали с малых лет: сейчас они похожи на шнуры и в длину достигают около полутора сяку. Их смотали, словно цепи, накрутив на уши аж в три ряда. Обладатели этих ушей – их было четверо – стояли в ряд друг возле друга, чинно изучая витрину галантерейного магазина.

Отвечая на мои расспросы, один господин, которому приходилось бывать на том удаленном острове, сказал, что над людьми с ушами обычной формы местные жители потешаются. Как если бы у тех не было, к примеру, нижней челюсти.

И еще – что после длительного пребывания на таких вот островах начинаешь весьма скептически относиться к стандартам красоты. Вольтер уверял: «Cпросите у жабы, что такое красота! И можете не сомневаться в ответе. Красота, скажет жаба, в паре больших выпученных глаз, выступающих над крошечной головой, в широком, плоском рте, желтом брюшке и коричневой спине жабы-самки» [77]. И так далее в том же духе.