На острове – возможно, из-за того, что он большой, – довольно прохладно. Постоянно дождит.

В зарослях хлопчатника и кокосовых пальм сердце радуют рассыпанные по земле тут и там нежно-алые цветки ипомеи.

Когда я шел по дороге через деревню Дж. [71], неожиданно услышал детские голоса: «Коннитива!» [72] Огляделся и увидел двух крошечных туземных ребятишек – мальчика и девочку, словно подобранных друг к другу по росточку: они приветствовали меня с заднего двора дома, расположенного справа от дороги. Обоим, вероятно, едва исполнилось четыре. Может быть, они казались мне чересчур маленькими потому, что стояли возле бороды оголившихся корней высоченной кокосовой пальмы. Когда я, невольно расплывшись в улыбке, отозвался: «Коннитива! Какие хорошие детишки», они еще раз, на пару, медленно протянули: «Коннитива» – и с невероятным старанием изобразили поклон. Впрочем, даже когда они склонили головы, их широко распахнутые глаза всё равно остались устремлены вверх – на меня. Прекрасные огромные глаза цвета ясного неба. Понятно, что тут примешалась кровь белых людей – каких-нибудь моряков-китобоев, некогда промышлявших у этих берегов.

Вообще говоря, на Понапе обнаруживается немало островитян с правильными чертами лица. В отличие от прочих обитателей Каролинского архипелага, местные жители не имеют привычки жевать бетель, предпочитая ему пьянящий напиток под названием «сакау» [73]. Судя по всему, напиток этот аналогичен полинезийской каве, так что, возможно, в здешних жителях имеется также доля полинезийской крови.

Стоявшие у корней кокосовой пальмы малыши, вопреки островным обыкновениям, были одеты очень опрятно. Я хотел поговорить с ними, но – увы: никаких японских слов, кроме «коннитива», дети не знали. Более того, они и на местном-то изъяснялись пока неуверенно. Оба лишь светло улыбались, без конца повторяли «коннитива» и кланялись.

Тем временем из дома вышла молодая женщина и поприветствовала меня. Судя по всему, это была мать ребятишек – в них троих имелось известное сходство. Она, слегка запинаясь, механически – как говорят в классах государственной школы, – произнесла по-японски: «Заходите, пожалуйста, в дом, отдохните». У меня как раз пересохло горло, и я подумал, что, может быть, смогу попросить у хозяйки кокосовой воды, поэтому, преодолев заборчик, не дававший разбежаться свиньям, через задний двор прошел к дому.

В хозяйстве оказалось на удивление много разной живности. С десяток собак, примерно столько же свиней, а еще кошки, козы, куры, утки – и все обитали друг рядом с другом, вперемешку. Хозяева, скорее всего, не бедствовали. Дом был грязный, но просторный. Сразу за ним начиналось море – с той стороны хранилось большое каноэ; вокруг в беспорядке громоздились горшки, котлы, короба, валялось днище бочки, раковины моллюсков и кокосовая скорлупа. И посреди всего этого бродили вторгавшиеся даже на застеленные полы кошки, собаки, куры (благо, свиньи и козы так не поступали) – там они бегали, кричали, лаяли, искали, что бы поесть, или просто лежали. Невообразимый сумбур.

Мне принесли кокосовой воды и печенных на камнях хлебных плодов. Когда я, выпив кокосовую воду, расколол фрукт и принялся за копру, ко мне начали подлизываться собаки. Судя по всему, копра им страшно нравилась. Я бросил животным несколько хлебных плодов, но на них никто даже не взглянул. А копрой, похоже, любят лакомиться не только собаки, но и куры. Слушая неуверенную японскую речь хозяйки, я заключил из ее слов, что над всеми животными в доме верховодят именно собаки. Когда собак рядом нет, власть берут свиньи, а потом, по мнению женщины, наступает очередь коз. Она подала еще и бананы, но мне они показались перезрелыми и на вкус напомнили анко. А ведь это лакатан – как говорят, лучший из произрастающих на острове сортов.

В глубине закута, где хранилось каноэ, пол был поднят выше всего; похоже, именно там собралось теперь семейство: кто-то сидел на корточках, кто-то лежал. В отсутствие окон закут тонул в полумраке, и что творилось по углам, я не видел, вблизи же сидела, скрестив ноги, какая-то старуха и с надменным – по-монарши торжественным – видом курила сигарету. При этом она неотрывно смотрела на меня, и во взгляде ее, несколько враждебном, чувствовалось недоверие к чужаку, вторгшемуся в их дом. Когда я поинтересовался у молодой женщины, кто там сидит, она ответила, что мать хозяина. Я отметил горделивый вид старухи, и женщина пояснила: «Это потому, что она самая великая».

Время от времени из полутемного угла показывалась худенькая девочка лет десяти, доходила до каноэ и из-за него, распахнув рот, наблюдала за мной. В отличие от остальных обитателей дома, одетых очень прилично, эта девочка разгуливала нагишом. Болезненно бледная, она беспрестанно высовывала язык, причмокивала, как младенец, пускала слюни, бессмысленно размахивала руками и шаркала ногами. Скорее всего, была слабоумной. Величавая старуха оставила сигарету и что-то недовольно высказала со своего места. Тон ее был суров. Помахивая зажатой в руке белой тряпицей, она подозвала слабоумную. Девочка подошла и позволила что-то на себя натянуть; на лице ее при этом читался страх. Тряпица оказалась трусами.

– Этот ребенок болен? – снова спросил я у молодой женщины. И услышал в ответ, что девочка «глупенькая».

– Она такая с рождения?

– Нет, когда родилась, всё хорошо было.

Женщина оказалась очень гостеприимной: когда я доел бананы, она спросила, буду ли я есть собаку.

– Собаку? – переспросил я.

– Собаку, – повторила женщина и указала на играющего рядом небольшого коричневого пса, тощего и наполовину облезшего. Она пояснила, что сготовит мясо на камнях и угостит меня и что готовка займет всего час. Собаку всю, целиком, завернут в банановые или какие-нибудь другие листья, закопают среди раскаленных камней и песка и дадут там потушиться. А потом сразу, разве что вынув внутренности, подадут на стол – с раскинутыми лапами и оскаленными зубами.

Чрезвычайно смущенный, я поспешил откланяться.

Уже уходя, обратил внимание, до чего хорошо смотрятся у дверей дома яркие и пестрые листья на кустах кротона – желтые, красные, местами пурпурные.