На горизонте по самой кромке моря, по-утреннему штилевого, тягучего – словно залитого белесым жирком, протянулась полоса. Это первое робкое предвестие атолла Джалуит.
По мере того как судно приближается к атоллу, я начинаю различать над полоской, казавшейся тонким поясом, кокосовые пальмы, затем – дома и амбары. Красные крыши, сияющие светлые стены и, наконец, крошечную группу людей, вышедших на белоснежный пляж, чтобы встретить корабль.
Джалуит – совершенно очаровательный островок. Он похож на разбитый в ящике с песком миниатюрный садик, в котором аккуратно размещены пальмы, панданы и дома.
Гуляя по берегу, видишь постройки, на которых написано: «Общий гостевой дом деревни Мили» или «Общий гостевой дом деревни Эбон», рядом с которыми островитяне – приезжие с одноименных атоллов – готовят себе пищу. Джалуит – это, можно сказать, самое сердце архипелага, сюда периодически съезжаются обитатели удаленных его уголков; поэтому сообщества других атоллов держат здесь гостевые дома.
Население Маршалловых островов – особенно его женская часть – очень любит приодеться. Утром в воскресные дни местные женщины отправляются в церковь при полном параде. Все в роскошных, пошитых по старой моде европейских нарядах с длинными складчатыми юбками, появившимися здесь, вероятно, в конце прошлого столетия под влиянием христианских священников и монахинь. Достаточно просто глянуть со стороны, чтобы понять, насколько в такой одежде должно быть жарко. Даже у мужчин по воскресеньям из новых синих рубашек выглядывают безупречно белые носовые платки. Посещение церкви для них всё равно что поход в излюбленный клуб или театр.
С непомерно пышными одеяниями контрастируют местные жилища: такой убогости в Микронезии тоже больше нигде не увидеть. Начать с того, что мало в каких домах настилается пол. Спят здесь на небольшом насыпном возвышении из песка или обломков мертвых кораллов, укрытом пандановыми циновками. Вся постройка – четыре угловых столба: пролеты сверху и по бокам забираются листьями кокосовых пальм и панданов – и вот тебе уже готовы и стены, и крыша над головой. Беспримерно простая конструкция. Окна в домах, правда, предусмотрены, но располагают их до того низко, что они больше напоминают дыру выгребного туалета. И вот при таких жутких условиях жизни здесь тем не менее в обязательном порядке обзаводятся швейной машинкой и утюгом. Больше всего поражает даже не любовь островитян к красивой одежде, а деловая сметка производителей швейных машинок, вступивших в негласный сговор с проповедниками, но ситуация в любом случае примечательная. Разумеется, в городе Джабор выстроено немало деревянных домов с дощатыми полами, но даже в этих домах непременно находятся жильцы, которые расстилают себе циновки где-нибудь под половицами. Самые популярные товары архипелага – сплетенные вручную из волокон пандановых листьев круглые веера и разного рода корзинки – как раз такими подпольными мастерами в основном и изготавливаются.
Когда я на этакой игрушечной лодочке-пыхтелке отправился на А., один из островков атолла, нас окружила стая дельфинов, вызвавшая во мне немалое любопытство, сдобренное, однако, некоторым беспокойством. Дело в том, что веселые дельфины разыгрались сверх меры; они резвились вокруг, подныривали под дно нашего суденышка, а затем выныривали по левому или правому борту, так что казалось: стоит зазеваться – и лодочку запросто поднимут в воздух. Время от времени дельфины по двое-трое выпрыгивали из воды. Морды их, с маленькими глазками, выступающими вперед длинными и узкими ртами, выглядели хитровато. Соревнуясь с лодочкой в скорости, они в итоге доплыли с нами почти до самого острова.
Сойдя на берег, я узнал, что ученики государственной школы, проходящие дополнительный курс обучения, заняты теперь заготовкой копры [68]. В рамках кампании по подъему производства. В процессе осмотра острова взгляд повсюду натыкался на густые заросли кокосовых пальм, панданов и хлебных деревьев. На земле валялось множество вызревших хлебных плодов, и те, что загнивали, были черны от мух. Когда мы проходили мимо паданцев, лица и руки нам моментально облепляли насекомые. Настоящая пытка. Одна старуха, присев на дороге, пробила сверху в хлебном плоде отверстие, вставила туда свернутый воронкой лист – листья хлебного дерева по форме напоминают листья фатсии – и принялась сливать внутрь белый сок, который выжимала из копры. Говорят, если испечь потом такой плод на камнях, он насквозь пропитается сладостью, и получится чудесное лакомство.
В сопровождении сотрудника джалуитского отдела Управления я нанес визит Кабуа, верховному вождю Маршалловых островов. Кабуа – древний и очень знатный род, неоднократно упоминающийся в местных старинных преданиях, раскинувший ветви как по атоллу Джалуит, так и по атоллу Аилинглапалап.
Вождь обитал в фешенебельном бунгало. У входа висела табличка с четырьмя иероглифами: «восемь», «остров», «радостный» и «монах» [69]; тут же слоговой азбукой было подписано, как предложенное сочетание следует читать: «Ясима Кабуа». Местные традиции угадывались только в вынесенной под отдельную крышу кухне, которая представляла собой странную конструкцию, со всех сторон окруженную решетчатой оградой.
Хозяина не оказалось дома, и поначалу нас приняли две молодые женщины. С первого взгляда становилось понятно, что в обеих есть доля исконно японской крови: даже по меркам внутренних территорий они были настоящими красавицами. Точно так же не вызвало сомнений, что женщины эти – родные сестры. Старшая, как выяснилось, была женой Кабуа.
Вскоре появился хозяин – за ним специально посылали. Молодой мужчина лет тридцати, дочерна загорелый, но не лишенный налета интеллигентности: создавалось впечатление, что на протяжении всей встречи он не мог справиться с волнением. Японскую речь он, судя по всему, с горем пополам понимал, но сам по-японски не мог произнести ни слова и лишь тихо поддакивал каждой нашей фразе. Не верилось, что этот человек – верховный вождь, годовой доход которого составляет от пятидесяти до семидесяти тысяч (именно столько приносило ему производство копры, ибо его остров сплошь зарос пальмовыми рощами). Угостившись кокосовой водой, сидром и плодами пандана, но так ни о чем толком и не поговорив (ибо вождь, как упоминалось выше, упорно молчал), мы откланялись.
На обратном пути из рассказа сопровождавшего меня сотрудника Управления я узнал, что еще недавно по вине молодого Кабуа на острове царил переполох: народ шумел из-за того, что ребенка вождю родила младшая сестра жены (которую я только что видел).
Рано утром в одном из глубоких, залитых водою скальных гротов я наблюдал невероятно красочную картину. Вода Южных морей вообще прозрачна, так что здесь нередко кажется, будто рыб, скользящих стайками туда и сюда, при желании можно коснуться рукой, но всё же такого многоцветия, словно в калейдоскопе, мне до сих пор наблюдать не приходилось. Больше всего было некрупных – величиной с морского карася – рыб, украшенных по бокам широкими, яркими вертикальными полосами: они то и дело выплывали из небольшого углубления в скале, а потом прятались обратно, из чего я заключил, что у них там гнезда. Еще были рыбешки, похожие на аю: узкие, длинные и до того нежно расцвеченные, что казались почти прозрачными; были рифовые рыбы насыщенного сине-зеленого цвета и какие-то широкие черные создания вроде палтусов; были рыбки очень красивые, точь-в-точь пресноводные скалярии, и были очень странные, у которых бурое тельце как будто состояло из одних только плавников и хвоста, нарисованных единым росчерком кисти; были те, что походили на ставриду, и те, что походили на иваси; более того, я даже разглядел на дне толстую морскую змею мышастого цвета. И все эти блистающие чешуей существа, до самых глаз расписанные красками радужных тропиков, беззаботно резвились посреди прозрачной жадовой зелени мира, напоминающего сон. Но сильнее всего меня поразили стайки крошечных, не длиннее двух сунов, рыбок, окрашенных в несколько раз ярче, чем даже сине-зеленые рыбы коралловых рифов – в самую яркую, самую чистую лазурь, какую только можно себе вообразить. Когда эти крохи выписывали зигзаги в пронизанной лучами утреннего солнца воде, их бока ежесекундно меняли цвет: они становились темно-синими, лиловыми, золотисто-зелеными, а затем вдруг вспыхивали сразу всеми красками, так что у меня почти темнело в глазах. И таких удивительных рыб в гроте было немало: думаю, около двух десятков разных видов, а уж если считать отдельных особей – то никак не меньше тысячи.
Больше часа я стоял там, пораженный, и любовался, позабыв обо всём на свете.
Даже вернувшись домой, я не смогу никому поведать об этом зрелище, похожем на золотисто-лазурную грезу. Ибо чем подробнее, охваченный воодушевлением, стану рассказывать, тем вернее испытаю досаду древнего путешественника на восток, прозванного в насмешку Марко Миллионом [70]; опять же, чувствуя, что слова мои не передают и десятой доли реальных красот, я, скорее всего, начну на себя злиться.
Судя по всему, на мандатных территориях пробковые шлемы носят одни только государственные чиновники. Удивительно, но сотрудники частных компаний ими, похоже, не пользуются.
Сам я, к слову, разгуливал по островам архипелага, прикрыв голову самой заурядной панамой. И никто из встречавшихся на моем пути островитян кланяться мне не спешил. Но если вдруг рядом появлялся сопровождающий меня чиновник в шлеме, островитяне почтительно кланялись и уступали дорогу. Так происходило везде – на Нацусиме и Акисиме, на Суйёто и Понапе.
Накануне отплытия с Джалуита мы с уважаемым господином М., инженером, прогуливались по острову и мимоходом, в надежде выловить на сувениры какие-нибудь плетеные изделия, поглядывали на приземистые домики, хотя вернее было бы сказать «поглядывали под них». Как я упоминал ранее, на Джалуите женщины устраивают себе лежанки, расстилая циновки под досками пола: там многие из них плетут разные изделия из волокон пандановых листьев. Двигаясь чуть впереди – господин М. отстал от меня шагов на десять, – я первым заметил под одной из построек худощавую женщину, которая как раз плела пояс. До завершения работы над поясом было еще далеко, но рядом стояла готовая корзинка. Я велел нашему проводнику, мальчику-островитянину, узнать у мастерицы стоимость корзинки. Мальчик ответил, что три иены. Я спросил, не продадут ли мне товар дешевле, но женщина, похоже, уступать не собиралась. Тут подошел господин М. Он тоже поинтересовался через проводника о цене. Женщина, словно сравнивая нас, бросила исподтишка взгляд на инженера, точнее на его головной убор – пробковый шлем. И тут же выдала:
– Две иены.
«Однако!» – подивился я про себя. Видимо, не чувствуя уверенности в принятом решении, женщина невнятно пробормотала под нос что-то еще. Мы сказали мальчику перевести, и он пояснил: цена, мол, две иены, но вообще можно и за полторы договориться. Пока я приходил в себя, господин М., не теряя времени, приобрел корзинку за иену и пятьдесят сэнов.
После возвращения к месту нашего постоя, я взял шлем господина М. и внимательно его осмотрел. Самая обычная пробковая каска: довольно поношенная и даже слегка помятая; кое-где она была заляпана грязью, к тому же от нее неприятно пахло. Но мне она показалась столь же непостижимо чудесной, как волшебная лампа Аладдина.