Проснувшись утром, я понял, что пароход наш встал на якорь. Незамедлительно поднялся на палубу и огляделся.
Судно успело зайти в пролив меж двух островков. Накрапывал мелкий дождик. Открывавшаяся картина разительно отличалась от всего, что мне до сих пор приходилось наблюдать на просторах южных архипелагов. По крайней мере, представший передо мной Кусаие ничем не напоминал места, которые любил изображать на своих полотнах Гоген. Затянутая мутной моросью длинная прибрежная полоса, теряющиеся в тумане призрачные зеленые горы – всё это, несомненно, напоминало живопись восточную. Настоящий выписанный тушью пейзаж, на котором совершенно естественно смотрелась бы какая-нибудь сопроводительная надпись, вроде: «Пеленою дождя скрыта отмель, зябнут цветы абрикоса» [63] или «Вечерние облака окутывают дождем прекрасные горы» [64].
К тому времени, когда я, позавтракав в столовой, снова поднялся на палубу, дождь уже перестал, но кое-где по горным седловинам еще стелились похожие на дым облака.
В восемь паровой катер доставил меня на берег Лелу, и я сразу направился к инспекторскому посту. На этом острове филиала Управления нет, любые вопросы решаются здесь через местное отделение полиции. Инспектор, широкий как лицом, так и телом, напомнил мне следователя из виденной когда-то давно экранизации «Преступления и наказания»: он сам, прибегая лишь к помощи троих подчиненных из островитян, вел всю бумажную работу. Услышав, что я прибыл для проверки государственной школы Лелу, он тут же снарядил одного из помощников сопроводить меня до места.
Когда мы пришли в школу, директор – коренастый, приземистый мужчина средних лет с маленькими усиками и поблескивающими из-за очков по-торгашески острыми глазками (которые неотрывно следили за выражением лица собеседника) – встретил меня так, словно видел в моем визите что-то оскорбительное.
В учебном корпусе было три помещения, причем третье вместило еще и преподавательскую: поскольку школа начальная, обучение в ней длится всего три года. Едва я зашел, ко мне, толкаясь и тесня друг друга, выбежали смуглые ребятишки (хотя, кажется, чем дальше на восток, тем кожа обитателей Каролинского архипелага светлее) и почтительно склонили головы: «Охаё-о-огодзаима-ас…» [65] Я узнал, что, помимо директора, в школе числится один учитель и один помощник учителя, островитянин. Правда, единственный учитель – женщина, более того, жена директора.
Директор, совершенно очевидно, был против присутствия посторонних на уроках. Особенно против моего присутствия на уроках его жены. А я не настолько вреден, чтобы настаивать на своем, играя на нюансах душевного состояния людей. Правда, я всё-таки рассчитывал услышать от директора о примечательных чертах местной детворы, о его богатом опыте работы в государственной школе. А что в результате получил? Нескончаемый поток злословия насчет того самого инспектора, с которым мы повстречались тем же днем ранее, и ничего более.
Впрочем, с подобным много где можно столкнуться. Если на каком-нибудь удаленном острове имеется и отделение полиции, и своя государственная школа, их руководители вечно не в ладах. В таких местах возглавляющий отделение офицер и директор школы зачастую оказываются единственными японцами (ведь во многих школах под началом директора нет вообще ни одного учителя), к тому же оба они – чиновники, поэтому между ними сама собой разгорается борьба за влияние. Как ни странно, если на острове представлено лишь одно из учреждений и его руководитель, наделенный абсолютной властью, становится маленьким диктатором, всё складывается намного лучше.
Я и прежде не раз замечал проявления этой вражды, но такого, чтобы недовольство безо всяких предпосылок столь страстно изливали на того, кого видели первый раз в жизни – как поступил нынче директор школы, – мне наблюдать еще не приходилось. Никаких конкретных проступков он не обличал. Но, видимо, что бы инспектор ни делал – от и до, без исключения – всё было плохо. К моему искреннему удивлению, поводом для поношения послужило даже отсутствие рыбацкой сноровки (хотя в местной бухте, как мне сообщили, отлично ловилась мороадзи [66]). Поскольку о рыбной ловле заговорили уже под конец встречи, я слушал невнимательно, но, кажется, суть тирады сводилась к тому, что, поскольку инспектор – никудышный рыбак, доверять ему решение возникающих на острове административных вопросов нельзя. Пока директор говорил, я неожиданно осознал, что проникаюсь к необъятному инспектору симпатией, которой он раньше у меня не вызывал.
Отказавшись от предложения показать мне окрестности, я покинул школу и в одиночестве, спрашивая дорогу у местных жителей, пошел посмотреть на полуразвалившиеся стены древнего города, известные как руины Лелу. С неба, сквозь завесу скрывавших его до сих пор облаков, начали пробиваться солнечные лучи, и остров вмиг обрел истинно южный облик.
Отойдя от береговой линии менее чем на один тё, я наткнулся на каменную обводную стену, которую искал. Замшелое базальтовое сооружение утопало в пышной тропической зелени, но всё равно выглядело восхитительно огромным.
Я прошел внутрь: огороженная площадка оказалась довольно широкой. От входа, извиваясь и петляя, тянулась мощенная камнем дорожка, скользкая от укрывшего ее моха. Сквозь густые заросли папоротников просматривались иногда какие-то развалины: одни походили на остатки построек, другие формой напоминали колодцы. Тут и там высились кучи камней – вероятно, обломки обводной стены. Повсюду валялись палые кокосы: какие-то гнили, какие-то уже выпустили приличные – до трех сяку высотой – ростки. В лужах стоявшей по краям дорожки воды я заметил плавающих креветок.
В Микронезии примерно такие же (и даже более внушительные) руины сохранились еще на одном острове, Понапе, но время создания как тех, так и других не установлено, и кто их возводил – не ясно. Ученые сходятся в одном: связи между древними строителями и современным населением островов не прослеживается. Никаких внятных преданий о каменных руинах в наши дни не известно, а нынешние обитатели архипелага глубокими познаниями в области каменной архитектуры не обладают и интереса к ней не проявляют; к тому же то, что древние люди могли доставлять исполинские камни по морю откуда-то издалека (ибо на самих этих островах подходящих камней не найти), говорит о достаточно высоком уровне их развития – гораздо более высоком, чем тот, какой демонстрируют микронезийцы сегодня. Когда эти высокоразвитые народы переживали период расцвета, когда сошли с исторической сцены? Один антрополог провел сравнительный анализ мегалитических памятников, возвышающихся тут и там по всему Тихому океану (ибо они есть не только в Микронезии, но и в Полинезии, причем лучше всего известны, пожалуй, те, что находятся на острове Пасхи), и выдвинул гипотезу о существовании в далеком прошлом «древней культурной общности», которая охватывала огромную территорию от Египта на западе до американского континента на востоке [67]. В качестве характерных особенностей этой общности он называет среди прочего поклонение солнцу, использование в строительстве огромных каменных глыб и ведение поливного земледелия. Столь грандиозная теория окрыляет меня, погружая в приятный процесс фантазирования. Мне представляется племя приобщившихся к высокоразвитой культуре отважных героев, которые отправились из древнего Египта в восточные края. В погоне за жемчугом и обсидианом эти смельчаки, должно быть, поднимали багряные паруса и, сверяясь с морскими картами на папирусной бумаге или же полагаясь на свет Сириуса и Ориона, на которые мы смотрим и сегодня, продвигались по чистейшей сини бескрайнего Тихого океана всё дальше и дальше на восток. А по пути, окруженные восхищением невежественных местных жителей, возводили небольшие пирамиды, дольмены и каменные круги, вписывая в полную болезнетворных миазмов природу памятники надеждам и целеустремленности. …Разумеется, мне как абсолютному профану оценить обоснованность этой теории сложно. Просто я воочию вижу громоздящиеся передо мной кучами огромные камни, которые всё еще – спустя столетия пожаров, тайфунов и землетрясений – не до конца покорились густой тропической зелени и по-прежнему заявляют о своем не имеющем объяснения существовании; при этом достоверно мне известно лишь о малоразвитых островитянах, не владеющих даже простейшими приемами обработки земли, – что уж говорить о постройке судов, пригодных для перевозки таких глыб.
Над головой моей сомкнулись кроны двух величественных баньянов: и стволы, и ветви их были укрыты свисающими плетями ползучих растений.
Время от времени из-под каменной стены выбегали ящерицы и выжидательно глядели на меня. Когда под ногой со стуком сдвинулся камень, я подался назад от неожиданности, а из-за камня выполз большой краб – панцирь его достигал в диаметре целого сяку. Заметив меня, краб поспешил скрыться в глубокой впадине под корнями баньяна.
Какая-то иссиня-черная птица почти вдвое крупнее наших ласточек, присев на стоящее неподалеку невысокое деревце, названия которого я не знал, клевала лиловый фрукт, внешне похожий на кукумарию. Она увидела меня, но не улетела. Просачивающийся сквозь листву солнечный свет пятнами ложился на каменную стену, вокруг было пугающе тихо.
В дневниковой записи того дня читаю следующее: «Неожиданно раздается странный птичий крик. И смолкает – снова тишина. Жаркие тропики, белый день, но от этого всё кажется еще более зловещим. На какое-то время замираю, по коже бегут мурашки. Не понять даже, отчего…» и так далее и тому подобное.
Уже вернувшись на судно, я услышал от кого-то, что люди Кусаие едят мышей.