Вран и Крамеш на электричках толком никогда не ездили. Врана на машине возили, пусть он был и никакущий воронёнок-слабосилок, но такого-то ещё опаснее отпускать, ещё заплутает или, неровен час, затолкают неуклюжие люди.

Крамеш, пока жил в доме деда, вообще никуда толком не выезжал, а когда стал наёмником, передвигался или на крыльях, или на машине – пришлось быстро учиться водить и получать права, так что ему электрички были просто без надобности.

Вот на крышах поездов, которые ехали в нужном для воронов направлении, оба сейчас катались неоднократно, а что? Очень удобно! Чего крылья-то бить, особенно против ветра, если можно проще устроиться?

Короче, в вагоне электрички они устраивались с любопытством, косились на Татьяну, переглядывались – они не очень разбирались в женской красоте, но сознавали, что выглядеть Таня стала лучше.

– Что вы оба так на меня смотрите?

– Да вот… яблочко-то подействовало! – улыбнулся ей Вран.

– Я вижу… точнее, и вижу, и чувствую! – Таня и правда ощущала себя на удивление легко.

Да, конечно, в её возрасте минус пять лет ещё не ощущались так уж разительно, но было очень приятно! Легко и как-то… безмятежно, что ли.

В субботу вечером электричка в Москву была полупустой, так что бабушкины помидоры в двух коробках ехали на свободных местах рядом с Крамешем, вольготно развалившимся напротив Татьяны и с удовольствием разглядывающим мелькающий мимо пейзаж – он находил особое удовольствие в том, что его не сдувает, не надо крепко держаться когтями за любой выступ, и прогнать никто не может – они с Враном честно купили билеты.

Вран рассматривал людей в вагоне электрички, пытаясь отгадать, кто они и куда едут, а Татьяна очень надеялась, что её маме и бабушке с дедом будет немного проще управляться с собственными делами. Сама она чувствовалась себя… странно. Словно эти пять лет взяли и смахнули её ошибки, её иллюзии, шишки и ссадины, набитые по дороге от всех вышеперечисленных «прелестей», а вот опыт и память остались.

«Сейчас бы я нипочём не повелась на Диму, не купилась бы на двусмысленное поведение "подруги детства", да и бывшей свекрови вряд ли бы понравилась в качестве обслуги – уже немного не тот характер. А ещё… ещё Семён! Вот уж кто от меня услышал бы то, что заслуживает! А может, и услышит! Пусть только попробует ещё Вику пинать так же, как меня!»

Таня достаточно слышала того, что рассказала её мама, мерно помешивая длиннющей деревянной лопаткой томатный сок в огромной выварке:

– Раздражает его, видите ли, Вика! Не так одевается, не так учится, не такую музыку слушает, не так смотрит и разговаривает. А ещё… попросила репетитора нанять. Ну не ладится у неё с английским! Учительница картавит, причём сильно! Как можно вообще преподавать английский с сильной картавостью?

– Никак! – удивились и бабушка, и дед, и даже Таня.

– А вот и неправда! Преподаёт. Ну, разумеется, с произношением у детей сложно. Да, они аудиофайлы слушают, но, по-моему, уже запутались, как правильно – как в аудио, или как эта Маррьина Викторррьевна говоррьит, – Ирина сердито передразнила учительницу.

– Ир, а Семён что? – подозрительно нахмурилась бабушка.

– А он заявил, что денег на репетитора не даст! Что, мол, нечего разбалтываться, надо учиться как положено, тогда и путаться Вика не будет. Мол, он без репетиторов учился, и ничего, выучился и денег с родителей не тянул, а то расслабится дочь, сядет ему на шею, потом и не снимешь! Можно подумать, что он как-то сильно вкладывается! Сейчас попросила денег дать на кроссовки – так взвился прямо под потолок! Да, покупали в марте две пары – на физру и на улицу, но она из них выросла. Ну, реально выросла у Вики нога, что с этим сделать? Пальцы поджать и так ходить?

Таня тогда в разговор не вмешивалась, ей было интереснее следить за тем, как тихонько, но очень эффектно меняются её родные, а вот сейчас вспомнила разговор и покачала головой – всё было очень и очень знакомо. Да, именно так и её потребности вызывали у Семёна отчаянное раздражение и ярость, хоть он ни копейки денег на это не давал, за всё платила мама… Только вот Семён считал, что раз они поженились, то деньги их должны капать в общий котёл, а тут ррраз – и ползарплаты жены уходят на «прицеп», «довесок» от прошлого мужа, а значит, обкрадывается его семья, обездоливается его родная дочь!

«А теперь и родная дочь так воспринимается? Круто! А, ну да, конечно… Там же какая-то Диана появилась, мама с Викой его уже раздражают как когда-то и я!» – думала Таня, выныривая из недавних воспоминаний.

– Ты чего такая задумчивая? – тихонько спросил Вран.

– Да вот… отчим стал Вику гнобить, – ответила Таня. – Сердит она его теперь, как я…

– Я слышал, – кивнул Вран. – Он что? Дyрррaк?

– Просто эгоист. Он воспринимает людей только как принадлежность к себе – если они типа его, то есть или полезны, или приятны ему, то ладно, он готов как-то участвовать в их жизни. Не очень напрягаясь… но хоть как-то. А вот если становятся менее нужными и приятными, то они уже лишние! – Таня внезапно осознала, что запросто сказала бы это и в лицо Семёну!

«Ничего себе… Этак я стану записной скандалисткой! – хихикнула она про себя. – Это во мне что, просыпается бабулин норов? Хотя… иногда это и невредно!»

Об этом ей пришлось вспомнить совсем скоро…

Нет, поначалу всё было безмятежно и расчудесно! Зрелище Тишинора, который увидел томаты, переданные ему на семена, Таня никогда уже не забудет – тихий и скромный норушь сиял собственным светом и буквально приплясывал вокруг гигантских томатов.

«Ну, оно и понятно! – думала Таня. – Редчайшие травы с плато Путорана – это и волнующе, и очень ответственно, и даже страшновато – а ну как не справится, сгубит чужие драгоценные кустики, а помидоры – это понятно, знакомо и близко. А ещё – они лично его! Ой, какой забавный – лапочками потрёт их и любуется, как на золотую монету!»

Тишинор Тане «спасибо» сказал раз десять, не меньше, а потом попросил отнести редкостные плоды в междустенье и положить их на особую полочку, устеленную чистейшей полотняной тряпочкой.

– Трогательный такой… – вздохнула Таня, вернувшись в кухню.

– И не говори! – хихикнула Шушана. – Он теперь вокруг этих помидоров ходить будет как привязанный. Очень забавно!

– Забавно – не то слово! И ладно бы это рыбка была или мясо… а то… помидор! – удивлялся Терентий, который эту культуру недолюбливал. – Насколько бывают у чудиков разные странные ценности.

А вот вопль, раздавшийся из коридора гостиницы, уже забавным не был…

Эпичная картина присказочной совы, которая летала под высоченным потолком, зажав в своей лапе заднюю лапу Геннадия, всем очевидцам запомнилась надолго!

– Спаааситеееяяя! Их виль нихт флиген! (Примечание автора – Геннадий, который вообще-то по-настоящему Герман, кричит: «Я не хочу летать».) – выл лягух, дрыгая свободной задней лапой, видимо, в попытке отлягнуться от ветра в морду. А потом, путая немецкие и русские слова, продолжал так: – Ияяя нихт летаген!

– С ума сойти! И что у вас всегда так интересно-то? – голос жизнерадостного Соколовского заставил лягуха завопить в два раза громче, а сову – полететь с такой скоростью, что её почти невозможно было заметить – так, мельтешит что-то пушисто-смазанное в пространстве…

– Танечка, вы бесподобно выглядите! Вам так идёт этот возраст! Впрочем, вы и раньше были очень хороши собой, но сейчас вообще глаз не отвести! – комплимент был хорош, но Таня прекрасно понимала, что Сокол в этом поднаторел – ещё бы… с его-то опытом выживания среди актрис! Поэтому она просто поблагодарила его и за доброе слово, и, ещё раз, за яблоки.

– Ой, да ладно вам! Если бы не вы, яблони и не проснулись бы, так что и вам спасибо! Кстати, а что, собственно, такое у нас случилось? – продолжал любопытствовать Сокол.

Крамеш с трудом заставил себя оторваться от подоконника, о который он опирался, чтобы не сложиться от смеха, и пояснил:

– Генчик решил, что ему дают мало еды…

– Да я ж ему целый огромный контейнер сверчков выдала! – удивилась Таня.

– Ну да… А у совы плюс к сверчкам ещё и какие-то белые ползучки в тазу… Мерзкие, между нами… – пояснил Крамеш.

– Это мучник. Но его лягушкам часто нельзя – ожирение будет. Сова-то по заданию летала, вот я её и подкармливаю, – пояснила Татьяна.

– Ну вот, а этот бюргероподобный принц, – Крамеш ткнул пальцем в сторону вопящего где-то в конце коридора Геннадия, – посчитал, что ему, как тигру из анекдота, «мяса недодали», и полез к сове в тазик. Долго крался, прикидывался элементом декора, и только языком по мучнику хлопнул, а тут как раз и сова вернулась, обнаружила, что её законный ужин подло грабят, и приняла меры. Цапнула Генчика за лапочку, сначала стрясла с его языка загребущего всё, что он у неё натырил, а теперь учит уму-разуму!

– Всё прямо по Бисмарку! – усмехнулся Сокол. – Железный канцлер не зря писал, что сколько бы с русскими ни хитрили, они всё равно придут за своим! Да, сова это разумеет, а целый принц взял и забыл. Геночка, ну как же ты так? – сова притормозила, обнаружив в коридоре начальство, и вопрос был задан непосредственно в физиономию лягуха.

– Снимиии мня! Нет ойле («сова» по-немецки)! – заорал Геннадий. – Нихт сова… сову… совей…

– Забыл волшебное слово…– со скучающим видом напомнил ему вредный Филипп.

– Пжлуйстыыы! – пропыхтел лягух, силясь извернуться в воздухе и выглядеть хоть на йоту посолиднее.

– Нда, а с произношением надо бы поработать! – вздохнул Сокол, а потом обратился к сове: – Отнеси, пожалуйста, ЭТО в его комнату и оставь где-нибудь там!

Как потом выяснилось, исполнительная и довольно-таки злопамятная сова оставила Геннадия на шкафу в его комнате, а улетая, плотно захлопнула за собой дверь, зацепив её когтистой лапой, так что Герману пришлось прыгать со шкафа на диван самостоятельно. Шушана при этом узнала несколько странных слов, которые вряд ли бы сходу опознали филологи и переводчики…

«Видимо, язык прикусил, когда летал со шкафа, потому что вот это «совошвайн» (швайн —«свинья») ни на что вменяемое не похоже! – рассуждала норушь. – Вообще-то звучит так себе, так что, надеюсь, у него хватит ума это больше вслух не повторять, а то сова у нас ещё и оскорбиться может, если что!»

Таня откровенно обрадовалась, узнав, что это утомительное земноводное через пару дней уже вполне можно транспортировать в исконные земли, правда, сильно подозревала, что Соколовский сам туда собирается – яблоки семье отвезти, а Геннадий ему так надоел, что он его в любую погоду туда отправит.

«Ну и что? Ну, впадёт в анабиоз, как все нормальные и ненормальные лягушки. Я у него спрашивала, он так уже неоднократно зимовал, так что ничего страшного, не простудится! – рассуждала про себя Таня. – Интересно, а кицунэ начальство тоже заберёт?»

Начальство зашло к кицунэ, осмотрело результат откорма импортного лиса до нормальной пушистости, покачало головой и решило, что на подарок ЭТО пока не тянет.

– Облезлый ещё, словно над ним рой моли трудился!

– Я папрашу не оскорблять! – рассердился кицунэ, незаметно потянувшись лапой к карману Сокола.

Следующим пунктом беседы было вразумление неразумного лиса, поднятого за шкирку и мотающегося так, словно он – тряпочка для вытирания пыли.

– Ещё раз грабли загребущие потянешь куда не надо, на воротник пущу! Карбышу! – рыкнул на него Сокол, в норе за плинтусом Гудини жадно потёр аккуратные розовые лапочки…

Ночью, когда, Соколовский уехал, Геннадий очень вежливо молчал на диване и, кажется, даже щёки втягивал вовнутрь, чтобы ничего лишнего не произнести, а довольная жизнью, истинно отечественная сова топала лапами в тазике с мучником, Таню поманила с собой в междустенье Шушана.

– Пойдём, что я тебе покажу! Только пледик возьми для уютности!

Вышли они… нет, даже не на чердак, превращённый в дивный садо-огород, а на крышу.

Там за трубой лежало несколько подушек, на которые Шушана показала лапкой:

– Я специально попросила Врана их сюда принести. Садись и жди!

– А чего мы ждём?

– Как чего? Звездопад! Смотри!

Повинуясь взмаху маленькой лапки, Таня подняла взгляд к небу и изумлённо замерла…

– Как же я забыла! Персеиды! Ну конечно, они же в августе летят… – Таня отчётливо вспомнила огромную оранжевую августовскую луну, а потом сверкающий звездопад – она же так любила выходить из бабушкиного дачного дома ночью и наблюдать за падающими звёздами. Нет, она не загадывала желаний, просто ахала от восторга, увидев это чудо!

– Смотри, смотри, Танечка, ещё летят! – это именно её правильная, всегда соблюдающая режим дня бабушка решительно отодвигала свои принципы для… для звездопада, чтобы показать его Тане!

«Как же хорошо, что я им отвезла яблоки!» – подумала Татьяна, не подозревая, что Антонина Александровна наконец-то отошла от зеркала, в которое смотрелась последний час, вышла во двор и подняла голову, глядя на летящие к земле звёзды.

Да, она никак не могла понять, что случилось с ней, её лицом, телом и самочувствием, – ну кто из серьёзных взрослых подумает, что эти вкуснейшие яблоки, привезённые старшей внучкой, были реально молодильными? Но каким-то удивительным образом она почувствовала, что эти чудесные изменения связаны именно с Таней.

А ещё… ещё померещилось, что рядом снова стоит маленькая, слишком серьёзная девочка, да, похожая на паразита-зятя… но ведь всё равно ИХ девочка, ЕЁ девочка! И смотрит она на звездопад, и прижимается боком к ней, и хватается тёплой ладошкой за руку.

И всего-то лет прошло… так быстро! Лето-осень-зима-весна, работа-дом-дом-работа-отпуск, закопал картошку – выкопал обратно, пенсия, огород-дом… Завтраки-обеды-ужины, стирки, горы неглаженого белья и фигурное катание утюга, уборки, соседки, телевизор… А вот вдруг остановилась, вышла, вспомнила, и захотелось заплакать в голос от ощущения, что что-то фатально пропустила, закопала в повседневных делах, отбросила за ненужностью самое важное, самое дорогое и доверчивое, самое беззащитное, которое выросло, вернулось и…

«Познакомилась с внучкой, да? Здравствуй, дyрa-Антонина, вот и внученька твоя! – упрямо стиснула губы Антонина Александровна. – Эх, и что бы мне не выйти вот так лет на двенадцать раньше? А?»

Летели в дальний лес звёзды, падали, пропадая в темноте, они-то точно знали, что всё бывает во-вре-мя… И для каждого это время своё – для кого-то, чтобы найти себя, для кого-то – увидеть свои ошибки, а для кого-то, чтобы их совершать! А как же? Кому-то и это очень нужно!