Вечерняя прохлада заставляла уютнее закутываться в плед, замирать от удовольствия, от запахов, звуков, от появляющихся на небе звёзд, которые почему-то так плохо заметны в городе. Нет, вовсе не потому что их заслоняют облака, а потому, что там люди редко поднимают головы, чтобы посмотреть на небо.

Вран где-то летал – Таня сама уточнила, не хочется ли ему крылья размять, и по тому, как он обрадовался, поняла, что этот чудак решил весь её отпуск просидеть рядом в людском виде.

– А можно? – уточнил Вран на всякий случай. – Тебе не страшно будет?

– Ой, да лети уже! Надёжа ты наша! – насмешливо фыркнул Терентий, выкатываясь из зарослей смородины. – Лети, а то совсем крыльями махать разучишься! И это… всерьёз цветоводством займёшься.

– Так… это ты сейчас к чему? – мрачно сощурился Вран, но его умение получать ответы сильно проигрывало умению Терентия избегать таких вопросов, так что, ничего не добившись от вредного кота, он покосился на названую сестру.

– Лети себе на здоровье – отдохни! И можно, и нужно! У тебя же тоже отпуск! – она коварно сцапала Терентия, укутала его в собственный плед и умело придержала пасть, пока обрадованный Вран не улетел.

– А вот это уже приём запрещённый! Некрасиво так… – надулся Терентий, осознав, что вывернуться из захвата ветеринара-профи дело безнадёжное.

– Терёнь, что поделать… Мир неидеален! Периодически находится что-то, что портит все планы, а то и настроение! – сообщила ему Татьяна. – И мне почему-то кажется, что ты собирался испортить его Врану. Намёк на цветоводство его сильно задел.

– А! – Терентий решил, что раз уж Врана не успел как следует покогтить, то хоть посплетничает вдоволь. – Ты ж не знаешь!

Он воспользовался тем, что Таня разжала руки и выпустила его из пледа, устроился рядом и возмущённо воззрился на Татьяну:

– Ты гладь! Чего просто так сидишь-то? Я, значит, тебя тут разговорами буду развлекать, а ты просто так слушать? Чеши, гладь и поддерживай разговор!

– Все указания розданы? – рассмеялась Таня, послушно начёсывая кота.

– Потом придумаю ещё – скажу! Да, так про Враника… он же цветуй свой с собой приволок!

– Цветуй?

– Ну, эту… сумасшедшую цветуёвину, которую приворотным опоили. Донну Розу свою. Он когда вещи собирал, она чуть из горшка не выпрыгнула, так просилась с ним. Вран-то собирался её оставить на попечение Тишинора, но она от норуша листиками отмахивалась и явно скандалила, ну, вот наш роковой вьюнош и сдался! Причём так безнадёжно крылышком отмахнулся, мол, что уж тут… судьбинушка, знать, моя такая… Интересно, а растюха в вороницу может превратиться?

– Вряд ли, – Таня покачала головой, представляя, что именно сделает Вран, когда услышит такие Терентьевские откровения.

– Нда… Тогда у нас в доме будет такое твориться, такое…

– Какое такое?

– Ну как же ты не понимаешь? Вот Враник влюбится, прилетит к тебе с невестой, а тут его растительная ревнивица! Неужели же ты думаешь, что она так просто будет терпеть какую-то пернатую захватчицу рядом со своим этим… как там его твоя сестрица называла? А! Крашем!

– Терентий! Ты опрометчивый кот! Я даже не думала, что ты так любишь риск. Ты хоть можешь представить себе, что сделает Вран, если всё вот это от тебя услышит? Купание в озере – это самое минимальное!

Терентий возмущённо воззрился на Таню.

– Ты это сейчас серьёзно? Он не посмеет!

– А кто ему помешает? – резонно уточнила Таня.

– Ой, да… Сокола же рядом нет, а эти молодые птахи такие… неуравновешенные! – пробормотал Терентий. – И Шушаночка междустенье не откроет…

Он уселся, почесал левое ухо и серьёзно сообщил:

– Это всё потому, что ты на меня очень расслабляюще действуешь! Вот я и размяк, понимаешь… заболтался, уповая на тебя! Так что ты уж не подведи… Если что, спасать меня будешь от этого крылатого флороРомео!

«ФлороРомео» летал не очень долго, вернувшись к крыльцу до того, как на небо выкатилась полная, довольная жизнью луна. Зато Терентий канул в глубинах дома ровно за пару секунд до приземления ворона.

– И куда это кот так смылся? Небось наболтал тут не пойми чего, да? А теперь боится, что я ему это припомню?

Из глубины дома донёсся возмущённый голос Терентия, который высказывал что-то вроде: «Дазакогоонменяпринимает?», и всё стихло.

***

Таня удивлялась тому, как по-разному может вести себя время. Да, конечно, часовые механизмы и электронные устройства исправно отсчитывают секунды, минуты, часы, но сам человек внутри этого временного потока чувствует себя неодинаково. Время то сгущается, пролетая мимо сплошным потоком, из которого даже вынырнуть некогда, только и соображаешь, что прошёл день-неделя-месяц-год, а то вдруг разрежается, становится лёгким, прозрачным, задумчивым, тянется долго и неспешно, давая возможность оглядеться вокруг.

Правда, часто люди продолжают бежать и по этому задумчивому времени, топая ногами, прикрикивая на себя, мол, скорее, а то не успею, и не замечая, что бегут-то они на месте. Что это им даётся возможность никуда не опоздать, замереть на месте, услышать тишину и… вот неожиданно, самого себя.

Скорее всего, в городе Таня так и бежала бы, не в силах оторваться от привычного вращения своих дел. А раньше, до знакомства с норушью, её точно заловили и приставили бы на дачные работы к бабушке и деду – ибо нефиг просто так отпуск проводить – надо с пользительностью! Причём для кого именно была бы эта самая пользительность – дело десятое. Главное, пристроить «забезделившую» трудовую единицу к труду, а то ещё, чего доброго, привыкнет отдыхать!

Зато здесь Татьяна, внезапно попавшая в зону «разряженного и задумчивого времени», почувствовала, как много она успевает – ощутить, подумать, увидеть, почуять запахи и вкусы, различить цвета и оттенки, поймать так много из ранее незамеченного – тени и свет в лесу, когда на мох падают даже не лучи, а уверенные столбы солнечного света, а обычная паутина, увешенная росинками, кажется гораздо драгоценнее бриллиантовых колье. Что озёрная вода, в которой она сегодня так славно наплавалась, оказывается, ощутимо и очень приятно пахнет хвоей и держит её, как уверенные ладони. Что облака затейливо меняют форму и на них можно любоваться часами, не уставая. Что корявая кора старых яблонь так приятна на ощупь, а обычная вода из шланга рождает устойчивую, хоть и небольшую радугу.

Что-то подобное Таня помнила из детства, но далеко не всё, да и быстро уходили эти воспоминания, когда наваливалось ощущение ненужности, того, что она лишняя и не очень-то любимая. Тут уж не до памяти про паутинки и облака – выплыть бы, барахтаясь в собственной тоске и унынии.

«Выплыла! Выплыла и стала любимой и нужной. Пусть и не совсем обычно и привычно, но главное, что я теперь спокойно живу, могу видеть всё, что меня окружает, могу воспринимать и радоваться любой скорости моего времени», – думала Татьяна, неспешно собираясь ко сну.

И это тоже было непривычно – не доползти до кровати и ухнуть в подушку, в следующий же миг услыхав проклятый будильник, а засыпать, глядя в окно на звёзды, слыша только шум листвы и…

– Тань, а Тань, а ты Врану не скажешь то, что я тебе говорил, да? Нет, я ничего такого и не говорил, но он обозлится! Эти вороны, знаешь, такие нервные!

Терентий что-то ещё произносил, но бормотание это было настолько обыденно, что из общего Таниного настроения ничуть не выбивалось – котики это такие котики…

Утром Терентий обнаружился у Тани под одеялом в виде удивительно малозаметного и скромного холмика.

– Ты так и не ответила мне, а я тебя полночи спрашивал, даже лапой толкал, а ты… спала! – прошелестело из-под одеяла.

– Терёнь, не дрейфь, я не ябеда! – шепнула Таня ему в ответ и тут же получила награду – кота, который оказался непосредственно на её грудной клетке и принялся охорашиваться – умывать заспанную физиономию и заушное пространство.

– А я, Тань, в тебя всегда верил! – сообщил кот, на секунду прерывая своё занятие.

– А можно в меня верить не на мне? – Татьяна скатила говоруна на кровать, откинула одеяло, прикрыв его с головой, и… словно нырнула в новый безмятежно-чудесный день.

Завтрак, доставка мяса страждущим за воротами, прогулка по саду, полив деревьев, поход на озеро, и всё это в мире, полном ВСЕГО – запахов, звуков, ощущений.

Да, время вокруг Тани всё ещё никуда не торопилось, и она ощущала это всё полнее и радостнее.

На этот раз ей удалось раскрутить Врана на совместный заплыв, и они от души наплавались, уже никого не опасаясь.

– Хорошо как! Я плавал последний раз лет… шесть назад, наверное. Это когда меня к бабушке отправляли – там мне всё можно было! Она летала со мной к озеру, на остров, вот там я и купался.

Вран так редко вспоминал вслух что-то про своё детство, что Таня, сидя на берегу и завернувшись в махровое полотенце, замерла, боясь спугнуть его настроение.

– Она у меня… славная! Знаешь, что она сказала, когда я ей последний раз звонил?

– Что?

– Что наконец-то обо мне не беспокоится! Что ты уж точно за мной присмотришь! – он рассмеялся – всё-то ему казалось, что это он за Таней присматривает, а не наоборот. – Слушай, я понимаю, что моя родня у тебя оставила неприятное ощущение, но бабуля – она совсем другая! Может… может, ты когда-нибудь захочешь с ней познакомиться?

– Ну конечно! С удовольствием! – уверенно подтвердила Таня, и Вран разулыбался совершенно детской улыбкой – счастливой и безмятежной.

К лёгким и беззаботным дням было так легко привыкнуть, но Тане время от времени звонили её клиенты, а ещё её собственная бабуля.

– Таня! Я понимаю, что тебе на меня наплевать, но так относиться к матери просто безответственно! Она устаёт на работе, а ещё и выходные работает на даче, а ты?

– А я, бабушка, в отпуске!

– Вот! Вот видишь! И маме твоей в отпуск надо! Ты приедешь, и сразу ко мне и к деду! А Ирочка отдохнёт! Они с Семёном… ну, ссорятся последнее время, так что пускай съездят куда-нибудь вдвоём, а ты пока и на даче поможешь, и с Викой тоже, да? – бабушкин голос стал таким довольным и радостным от того, что она всё так хорошо и славно придумала…

Она и ответа не дожидаясь, сразу продолжила:

– Мы с тобой и варенья наварим, и помидорчиков накрутим с огурцами, и лечо!

Таня только грустно улыбнулась, про лечо она отлично запомнила, что: «А это для деда, Ирочки и Сёмочки, они все очень его любят. Таня, зачем тебе? Муж твой тоже любит? Ну и накрути для него, что тебе, трудно, что ли, банку-другую для мужа поставить?»

Та несчастная банка с лечо, которое сама Таня вообще-то терпеть не могла, была как указательный столб на дороге – вот проехал мимо и понимаешь – маршрут выбран, ничего не поделать.

– И помидоры сама себе поставишь! У нас в этом году их мало уродилось! – тогда неслось вдогонку по Таниному маршруту. – Вот… можешь свёклу взять. Не хочешь? Ну, как знаешь.

Нет, не жалко было этих несчастных банок, над которыми бабушка так тряслась, словно они – вся её ценность в этой жизни, словно, не будь их, её и любить-то не за что. Без них забудут и добрым словом не помянут дочь с зятем и младшенькой любименькой внучечкой. А старшая… Ну что уж с ней церемониться, Таня – она всё и так понимает!

Таня послушно понимала, кивала, делала. Нет, не потому что на что-то рассчитывала, и не потому, что была слабачкой. Вот уж неправда. Просто… помнилось и другое – книга сказок, которую бабушка открывала и начинала читать специальным «сказочным» голосом, оладушки с вареньем, когда мама оставляла Таню у бабушки с дедом, мультфильмы, которые смотреть было гораздо интереснее с бабушкой.

– Таня! Я с тобой разговариваю, а ты всё молчишь и молчишь! Ну так, когда ты из отпуска возвращаешься, что за глупая идея в лес уезжать? Может, пораньше оттуда уедешь, а?

– Зачем? – Таня так задумалась и завспоминалась, что как-то упустила нить разговора.

– Кому я всё это говорила, а? Затем, что маму твою с Семёном надо к морю отпустить, а мы с тобой и Вику досмотрим, и огородом всерьёз займёмся и закрутками! Ты меня поняла? Может, прямо на следующей неделе и приедешь?

– Нет, не приеду, – улыбнулась Таня. – Извини, но мама с Семёном взрослые, как-нибудь сами со своей жизнью разберутся. И с Викой тоже. А огород… Бабушка, прости, но ты мне сама сказала, что эта дача ко мне не имеет никакого отношения, помнишь?

– А ты злопамятная! – обиделась бабушка. – То есть ты помогать будешь, только если я тебе её в наследство оставлю?

– Да не нужно мне твоё наследство – живи долго-долго и счастливо! Просто нельзя меня свистком вызвать, как… как собаку охотничью, а потом пинком прогонять, как только нужда во мне и моей помощи отпала. Ба, ну давай только без возмущения – вспомни сама, сколько раз так было!

– И что мне теперь делать? – не слушая внучку, возмутилась бабушка. – У меня огород зарос, а Ира на море собирается! А для кого я всё это насадила?

– Вот для кого насадила, пусть тот и занимается! Логично?

Таня слушала бабушкины восклицания и… вдруг поняла – та говорит с ней как-то иначе, с неожиданно большим уважением, что ли. Да, досадует, сердится, конечно – удобная сорнякопололка и безотказное перекопочное устройство ррраз – и отказало. Обидно, понятное дело! Но какое-то осторожное хмыканье типа «надо же, а характер-то проклюнулся», тоже присутствует.

– Да если бы у меня давление не шалило, а у деда спина не болела! – вдруг жалобно вздохнула бабушка. – Если бы на всё были силы, как раньше, я бы тебя вообще не беспокоила! А то… делать-то мне что? Молодая была, пахала как вол, а сейчас…

– Бабуль, а может, и не надо как вол? Может, высади ты столько, сколько тебе и деду надо, а остальное – пусть газон и цветы будут? Насколько я помню, ты же жаловалась, что Семён ни разу спасибо тебе не сказал, когда ты им все банки и овощи передаёшь. Да и Вика тоже.

– Да и мать твоя только фыркает! – пожаловалась бабушка. – А вот возьму в следующем году и не буду столько сажать! И пусть тогда попляшут! Но ты тоже хороша…

– Точно, бабуль, я – хороша! – охотно согласилась Таня, красиво закруглив разговор и оставив бабушку с ощущением того, что она как-то не успела за внучкой – что-то кардинально она всё меняется и меняется.

«Влюбилась, что ли?» – засомневалась бабушка, набирая номер дочки, чтобы доложить – в очередной раз ничего не вышло, Танька не поддаётся, Вику скинуть на дачу не выйдет!

– А вот если бы она мне не звонила, я бы совсем расслабилась, привыкла бы к полнейшей безмятежности, а как тогда из отпуска возвращаться? – Таня тихонечко разговаривала с… яблонями, пока их поливала.

Нет, можно было бы, конечно, бросить шланг под дерево, а потом время от времени менять его направление, но время вокруг было так неспешно, а дел так немного, что Таня с удовольствием промывала древесные стволы, зажимала рыльце шланга и обливала яблоневые кроны тугой струёй, рассыпавшейся россыпями сияющих драгоценностей в листьях. А ещё тихонько с ними разговаривала:

– Нет, они вовсе не плохие люди, просто привыкли, что я там вроде как… лишняя. Ну, такой, первый блин комом. Если честно, раньше было обидно ужасно, а теперь я им даже сочувствую, пожалуй. Трудно, наверное, постоянно иметь под боком того, кого никак не получается полюбить.

Таня задумывалась над тем, каким должен был бы быть ребёнок, её ребёнок, чтобы она его не любила, и никак не могла это себе представить. Ну и пусть был бы похожим на мужа, который ушёл, изменил и бросил, – ребёнок-то был бы не только мужа, но и её! Как раз за разом отталкивать своё, родное, самое-самое?

Видимо, всем отмерено своё количество любви – кому-то её просто недостаёт даже для простейших и необходимых действий – например, чтобы любви и заботы хватало всем их детям, а у кого-то этого самого чувства так много, что достаточно не только близким, но и окружающим.

Вот… вот как этим деревьям. Чужим и никакого отношения к Тане не имеющим.

***

– Филипп Иванович, как так получается, а? – Вран и сам уже видел – это крайне необычно.

Таня тут находится всего-ничего, несколько дней. Яблони эти поливает простой водой, а эффект…

– Я вам одну яблоню фотографирую, но почти на всех старых деревьях то же самое! Яблоки стремительно растут и… цвет такой, словно они золотистыми становятся – фото не передаёт.

– И не передаст! – Соколовский довольно улыбался.

Нет, не просто довольно, а ОЧЕНЬ довольно. Не зря, вот не зря он полюбопытствовал на досуге, покопался в архиве Верхолётных и обнаружил переписку по покупке этой земли.

Оказывается, покупали-то они кусок земли с целью постройки резиденции для себя, точнее для их будущих великих морочников, а потом обнаружили рядом с уже купленным участком небольшую, совершенно заброшенную деревеньку, от которой остались только сад и несколько погребов, обследовали её и… прямо вцепились в эту землю!

Пришлось им даже продать кое-какую недвижимость, чтобы выкупить и этот кусок – деревню и прилегающие к ней ничем не примечательные земли.

Вопрос – зачем? Что именно они нашли в этой деревушке?

Соколовский обошёл и облетел свои новые владения вдоль и поперёк, ничего такого не обнаружив, и решил, что потом видно будет, а пока надо дом ставить – как ни крути, появляются разные создания, которых и в городе не оставить, и обратно не вернуть – ну, как того прошлогоднего ежа, который отправился в смоленские леса.

«И в исконные земли они не хотят… Что вот с ними делать? А у меня тут земля – да хоть завались сколько!»

Нет, он бы, может, и где-то в другом месте построился бы, но тогда надо было разрешение на вырубку, на строительство, а тут по документам как раз деревня была. И электричество под это дело протянули гораздо проще и легче.

Для стройки место тоже выбралось просто – жалко стало спиливать или просто бросать за забором такие деревья – не зря же их сажали да растили. Соколовский такие вещи хорошо разумел, вот и сделал так, чтобы ловкие и стремительные строители, позаимствованные у одного его старинного знакомого, поставили дом у уже готового сада.

Только вот не отпускали его сомнения…

«Больше ничего интересного, кроме этого сада, тут нет! Сад… да ещё исключительно одни яблони. И такая истерика по покупке была у Верхолётных – переписка аж искрит. А может… Да нет! Вряд ли!»

Он прекрасно знал, что разные чудесные яблони в исконных землях ещё как встречались и встречаются. Знал и то, что основные яблоневые сады сейчас в тумане, а ещё… слыхал, что иногда удавалось вырастить подобные яблони и тут, в этом мире.

Да, конечно, они не могли сравняться возможностями с настоящими молодильными яблоками, но то, что были совсем необычными – это однозначно.

«И жизненный тонус поднимают, и иммунитет, и молодость… Ну, не то, что прямо со старости молодость возвращают, но где-то лет десять-пятнадцать сгоняют. То есть с тридцати пяти до двадцати – двадцати двух лет могут и вернуть при очень хорошем раскладе. А с сорока – соответственно, до тридцати – двадцати семи запросто! И ведь они не только видимость правят – сам организм моложе становится. Короче, это очень и очень полезная штука.»

Он привычно покосился на себя в зеркало, хмыкнул – ему-то и менять ничего не надо, но вот иметь такие яблоки очень даже не помешает!