— Мы хорошо работаем вместе, — говорит Висидион.

Он идёт к стене. Неподалеку работают двое змаев и женщина. Она наносит глиняную смесь на стену, затем двое змаев поднимают большие камни и кладут их, возводя стену выше.

— Да, согласна.

— Может быть, нам стоит делать это чаще? — спрашивает он, глядя на пустыню.

— Возможно, стоит, — соглашаюсь я.

Когда он кивает, медленно расплывается улыбка. Мы стоим в уютной тишине, бок о бок, глядя на огромную пустыню, которая является нашим домом.

— Вам следует уйти как можно скорее, — говорит он, было ли сожаление в его голосе?

Этого не может быть, не так ли? Сосредоточься, Розалинда.

— Да, — соглашаюсь я, тщательно контролируя свой голос, чтобы не выплеснуть наружу мои собственные сожаления.

— Мы не согласовали окончательно условия наших торговых отношений, — говорит он.

— К сожалению, нет, — соглашаюсь я.

— Эпис жизненно важен для жизни, поэтому ограничений не будет, но поставки ограничены. Нам придётся их контролировать, — предлагает он.

— Это очень щедро с вашей стороны, — говорю я, хотя, честно говоря, это правильно. Они заявили права на источник нашего эписа, не спрашивая.

— Я приказал своим охотникам двигаться к югу отсюда. Дичь останется для ваших охотников к северу от города, — говорит он. — Это должно помочь с поставками продовольствия, хотя потребуется некоторое время, чтобы баланс восстановился.

— Тоже очень хорошо, — говорю я.

— Было предложение на этот счет, — говорит Видидион.

— Да? — я спрашиваю.

— Это может быть очень опасно, но совместными усилиями это возможно, — продолжает он.

— Ты меня заинтересовал, — говорю я.

— Землии, — говорит он.

— Что насчет них?

— У них достаточно мяса, чтобы накормить весь наш народ в течение длительного времени, — говорит он. — Мы можем выжить, убив хоть одного.

— Ну, я знаю, что мы так уже делали, — говорю я.

— Да, вы убивали, — соглашается он. — Маленьких.

— Насколько большими они вырастают? — я спрашиваю.

— У них нет хищников, — отвечает он, как будто этим всё сказано.

— Конечно, но я имею в виду, насколько большими они могут быть?

— Однажды, до разрушения, был один, который разрушил целый город, когда выполз из туннеля под зданиями.

— Ты шутишь!

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Возможно, — говорит он. — Это сказка. Хотя во всех сказках есть доля правды.

— Давайте поговорим об этом и позднее, — говорю я. — Я также хотела бы наладить равноправную торговлю вашими ремесленными товарами. Тарелки, чашки, глиняная посуда и корзины, которые производят твои люди.

— Конечно. Неважно, во что верят мои люди, городу есть что нам предложить. Металл, стекло, материалы, облегчающие нашу жизнь.

— Хорошо, — говорю я, протягивая руку.

Он хватает меня за запястье, и мы качаем ими. Я смотрю в эти потрясающие зелёные глаза и всем сердцем желаю поцеловать его. Сожаление вызывает у меня желчь, когда я отворачиваюсь от его взгляда. Как я и подозревала, за нами наблюдают, хотя и с некоторым подобием скрытности.

— Закругляйтесь, — кричу я. — Нам нужно возвращаться домой.

Глава 4

Висидион

Что-то касается моего плеча, отвлекая моё внимание от горизонта. Когда я поворачиваюсь, Эррол убирает руку. Его лицо мрачно и задумчиво, он ждёт.

— Да? — спрашиваю у него.

— Кхм, нам нужно поработать здесь, вождь, — говорит он, указывая на стену.

Я растерянно застыл, всё ещё погруженный в свои мысли, а потом замечаю, что рабочие дошли до той точки стены, где я стою.

— Да, — говорю я, качая головой.

Мои плечи закоченели от напряжения, когда я отворачиваюсь. Я уже давно не могу её разглядеть, так что нет смысла больше здесь стоять. Расправляя плечи, чтобы расслабить мышцы, я совершаю утренний обход. Звон молота Падрейга эхом отдаётся от камня, разговоры смешиваются, и жизнь клана продолжается.

— Поставьте это сюда, пожалуйста, — говорит Оливия, жестом показывая Делайле и Бейли поставить ящик, который они несли между собой.

— Что это? — спрашиваю я.

— О, привет, — говорит Оливия, поворачиваясь, её раздутый живот влез между нами.

Это вызвало улыбку на моём лице. Скоро среди нас появится детёныш. В моей голове мелькает образ Розалинды, одетой в белое, с большим животом с нашим ребёнком. Смешно, как мы смогли бы сойтись? Мы оба преданы своему народу, и ни одна из групп не принимает другую.

— Привет, — говорю я, указывая своим посохом на ящик.

— Там ткань, — говорит Бэйли.

— Ткань? — Я спрашиваю.

— Да, мы подумали, что из обломков можно достать что-нибудь ещё, — говорит она.

— Мы подумали об одежде, — добавляет Оливия. — Наша становится… негодной.

Она посмотрела на себя, и я заметил заметные разрывы и дыры на её одежде.

— Почему бы не использовать кожу? — Я спрашиваю.

— Ух, — говорит Делайла, кладя руку на бедро. — Серьезно? Ты ещё спрашиваешь? Во-первых, такая одежда будет жесткой, в ней трудно работать, у кожи странный запах, и как мы можем забыть о стиле?

Я не понимаю, когда она использует некоторые странные слова, но её ауры праведного негодования достаточно, чтобы понять её намерение и даёт понять, что я не хочу вмешиваться в их проект.

— Что ж, удачи, — говорю я, отходя, чтобы выпутаться из неловкой ситуации.

— Спасибо, — говорит Оливия.

Мой обход сегодня утром прошёл быстро. Все члены клана трудолюбивы. Мои проверки направлены больше на поднятие морального духа, чем на какую-либо другую цель. Сады прекрасно растут, стена возводится, и скоро у нас будут ворота, которые Падрейг сейчас куёт. Возможно, это непрочная защита, но лучше, чем ничего. Моя грудь болит, глухо пульсирует с каждым ударом сердца. Узлы на моих плечах становятся все туже, независимо от того, как часто я поворачиваю плечи, чтобы ослабить напряжение. Меланхолия накрывает меня, как тяжёлая ткань прижимает меня к себе.

Поднимаюсь по пандусу к покоям моего отца. Я оборачиваюсь и смотрю на земли клана. Внизу все заняты, работают, переговариваются и они счастливы. Они ссорятся, болтают, жизнь продолжается. Всё хорошо, даже отлично, но это никак не успокаивает глухую боль внутри. Вздохнув, я разворачиваюсь и продолжаю путь.

Вход покрыт тёмной, промасленной кожей. Я отдергиваю полог и окунаюсь в прохладную тьму. Пройдя по короткому туннелю, я попадаю в круглую комнату, которую мой отец взял себе. Фалькош, тоже старейшина, сидит с моим отцом. Они оба посмотрели в мою сторону.

— Добро пожаловать, сын мой, — говорит Калессин.

— Отец, — приветствую я его, хватая табуретку и передвигая её, чтобы сесть перед ними.

— Приветствую, Висидион, — говорит Фалькош. — Тебя сегодня греет солнце?

— Да, и пусть они и дальше нас согревают, — официально отвечаю я.

Фалькош больше всего, чем кто-либо другой, сохранил память о том, что было до опустошения. Мой отец долго смотрит на меня, затем поворачивается к своему другу.

— Спасибо за визит, Фалькош, может быть, мы сможем поужинать вместе? — говорит отец.

— Хм? О, да, я был бы польщён, — говорит Фалькош, поняв намёк и поднимаясь на ноги.

Грудь Фалькоша покрыта старыми морщинистыми шрамами, от чешуек, сорванных с кусками кожи живота и рук, которые заменились рубцовой тканью. Он медленно направился на выход с шаркающей походкой. Когда-то Фалькош был потрясающим воином, но это сказалось на его организме. Я заговорил только после его ухода.

— Как дела, отец?

— Будет тебе, сынок, будет, на тебе сегодня тяжёлая ноша, — замечает он.

— Всё в порядке, — говорю я.

Он хватает меня за плечо и кивает.

— У меня было видение, — говорит он.

— Да?

— Тьма вокруг тебя, белый свет рядом с тобой. Испытания. Кровь и песок, — говорит он. — Долгие, тяжелые, изнурительные, испытание за испытанием, ты должен бороться. Будь сильным, сын мой, твоей силе и твоей воле бросят вызов. Надежда нашего народа лежит на твоих плечах.

— Чем это отличается от того, через что мы уже прошли? — отвечаю я, алая ярость поднимается, словно песчаная буря, окутывала меня. — После опустошения нас постоянно преследуют испытания. Один вызов за другим. Скажи мне, отец, что было нового в твоём видении?

Он улыбнулся, качая головой.

— Я говорю тебе то, что могу, — говорит он. — То, что я вижу, неясно, ты это знаешь. Его необходимо интерпретировать, и часто только после произошедшего мы видим истину.

— Ты видел приближающееся опустошение, — огрызаюсь я. — Почему ты не можешь увидеть яснее сейчас?

— Тогда мне повезло. Я правильно истолковал то, что увидел, — ответил он. — Но тогда было не проще, чем сейчас.

— Ба, — говорю я, полосуя рукой по пространству между нами. — У меня нет времени на загадки.

— Круг, окружённый зрителями, рёв монстра, ликующая толпа и голубое небо, — говорит он.

— Ты видел это? — Я спрашиваю.

— Да, — говорит он.

— Голубое небо? Где такое вообще существует?

— Я не знаю, — говорит он.

Покачав головой и крепко стиснув челюсти, я обдумываю его слова.

— Будет то, что будет, — шиплю я, отворачиваясь.

— Да, так и будет, — говорит он со смирением в голосе.

Покалывание пробегает по моей чешуе, а желудок бурлит, кипя от гнева. Сжав кулаки и стиснув зубы, я усмиряю поднимающийся биджас, поглощающий мои мысли.

«Я сам», — повторяю мантру, пока красная ярость не утихнет.

Контроль над собой возвращается, напряжение спадает с моих плеч, и я делаю глубокий вдох.

— Ты видел что-нибудь ещё? — спрашиваю у отца.

Он тяжело вздыхает, давая мне ответ, прежде чем заговорить.

— Нет, — говорит он.

— Ну, — говорю я. — Тогда я столкнусь с тем, что произойдёт.

Моя грудь болит, глухая пустота, которую нужно заполнить. Камень под моей рукой холодный и твёрдый, но мои пальцы жаждут коснуться нежной плоти. Покалывание пробегает по моей руке, проникая глубоко в сердце, заставляя его биться быстрее. Калессин кладёт руку мне на плечо, и я замираю. Это неожиданный жест, необычное проявление для моего отца. Он крепко сжимает, затем отпускает, прежде чем развернуться и уйти.

Оттягивая шкуры в сторону, я выхожу на уступ. Тепло двойных красных солнц касается моей чешуи. Глядя на горизонт через катящиеся красные и белые дюны из зыбучего песка, мои глаза находят туманный край мира. Там, быстро приближаясь, находится наше будущее. Теперь всё по-другому. Клан смирился с нашей неизбежной гибелью. Как ни странно, реальность стала комфортной от принятия того, что наша раса достигла своего конца.

Человечество изменило всё.

Я не знал этого, пока мы не встретились с городом. Когда мы спасли людей, это был акт доброты, не более того. Хотя у некоторых было влечение, тяга сделать людей своим сокровищем, она не была задумана для размножения. Человеческие женщины привлекательны. Смирение с концом расы не отменяет биологического стремления заявить права на сокровище и дорожить им.

Я бы никогда не подумал о смешении наших рас.

Розалинда видит будущее так же или даже более ясно, чем Калессин. Оно движет ею, вдохновляет её, и я чувствую это, когда я с ней. Щекотка по краям моего разума, нарастающее чувство, которое раздувается в моей груди и сердце. Надежда. Она принесла нам надежду. Дети…

Три фигуры, приближающиеся к воротам, отвлекают меня от мыслей. Охотники возвращаются, волоча за собой труп на предназначенном для этой цели травуа. Хорошо. Наши запасы мяса на исходе, но это означает, что нужно присматривать за куда большей работой. Работа полезна для морального духа, чтобы держать людей сосредоточенными. Единственный вопрос заключается в том, кого отстранить от работы для разделки мяса.

— Мне нужно отправиться в оазис, — говорит Ормар, целитель клана, когда я прохожу мимо него по пути на встречу с Рагнаром.

— Как скоро? — спрашиваю я, останавливаясь, чтобы удовлетворить его потребности.

— Десять солнц, может быть, двенадцать, — говорит он.

— Я поговорю с Рагнаром, — говорю я, сжав его руку, прежде чем пойти на встречу с Рагнаром.

Когда я подошёл Оливия уже была рядом с ним. Башир и Мельхиор утаскивают травуа, унося мясо в пещеру.

— Добро пожаловать домой, — говорю я. — Хорошая охота?

— Да, — говорит он, обнимая Оливию одной рукой и прижимая её к себе.

Глаза Оливии светятся радостью. Её большой живот гордо выпятился вперёд. Колыбель нашего будущего.

— Вперёд, — говорит она, когда я встречаюсь с ней взглядом.

Она к этому привыкла. У всех нас есть одно и то же желание. Улыбаясь, я делаю шаг вперёд и кладу руки по обе стороны её живота. Жизнь, растущая внутри неё, тёплая и движется под моим прикосновением. Он пинает меня по руке, словно говоря, чтобы я оставил его в покое. Мой смех присоединяется к её смеху.

— Я думаю, ты его раздражаешь, — говорит она сквозь смех.

— Кажется, да, — соглашаюсь я.

— Нам нужно поговорить, — серьезно сказал Рагнар.

Когда я встречаюсь с ним взглядом, его глаза перемещаются, быстро оглядываясь вокруг. Было ясно, что он не хочет говорить там, где наш разговор могут подслушать другие. Я показываю одной рукой на путь к моему дому. Внутри я предлагаю места ему и Оливии, но одно занимает только она. Рагнар возвращается к шкурам над входом, выглядывает и явно убеждается, что никто не находится достаточно близко, чтобы подслушать.

— Что такое, Рагнар?

— Мы кое-что нашли, — говорит он. — У заузлов есть база. Мы знаем, куда они забрали остальных людей.

— Мы должны их спасти! — Оливия вскрикивает, вскакивает на ноги и опрокидывает табуретку.

— Это не так просто, — говорит Рагнар, обхватив лицо жены рукой.

Он кладёт руку ей на живот, целует в лоб.

— Объясни, — говорю я.

Рагнар снова ставит табурет и усаживает на него Оливию, прежде чем продолжить.

— Это не просто база, это взлётная станция, — говорит он.