— Розалинда?

— Эпис, — говорит она наконец.

Мир разваливается у меня под ногами. Как я мог забыть?

— Сколько у тебя осталось? — я спрашиваю.

— То, что у меня есть, уже не эффективно, — отвечает она.

Две, может быть, три недели. Это всё, что у нас осталось. Чувство истекающего времени заставляет мои чешуйки зачесаться. Иррационально я оглядываюсь по сторонам, надеясь обнаружить выход, как будто мы смогли бы устроить побег немедленно

— Понятно, — говорю я, чувствуя, как наступает онемение и заменяет ощущение падения.

— Всё в порядке, — говорит она.

— Пока, — добавляю я.

— Да, — говорит она.

— Надо бежать, — говорю я.

— Конечно, надо, — говорит она. — Мы сбежим.

— Да, — отвечаю я, когда ворота звенят и начинают подниматься.

Деревянные двери распахиваются, и яркий жёлтый свет падает в тусклый туннель, вызвав вспышки в моих глазах. Мои внешние линзы закрываются, фильтруя свет и очищая зрение. Арена представляет собой гигантский круг, окруженный стеной, за которой возвышаются трибуны, заполненные инопланетянами всех форм и размеров. Когда я выхожу первым, толпа ревёт так громко, что оглушает. Розалинда идёт на шаг позади меня, как мы тренировались. Мой больший размер делает меня очевидной мишенью, которую мы планируем использовать в своих интересах.

На противоположной стороне арены появляются наши противники. Они большие, но не огромные и достаточно похожи друг на друга, чтобы быть родственниками. Желтокожие гуманоиды с большими головами и массивными бивнями, торчащими из уголков рта. У одного из них был трезубец и сеть, у другого — большая дубинка. Они поднимают руки, маршируя вперёд, махая рукой толпе, которая отвечает рёвом.

Мы с Розалиндой идём вперёд, но наши противники начинают бежать, набирая скорость по мере приближения. Розалинда срывается вправо, а я иду налево, образуя букву V друг от друга. Наши противники смотрят друг на друга, не прерывая бега, а затем пересекаются. Сеть и трезубец направляются ко мне, а дубина — к Розалинде. Я не могу сдержать улыбку, именно то, на что я надеялся.

Трезубец лениво вертит сетью вокруг его головы, а я бегу боком, держась лицом к нему, и одновременно удаляясь от Розалинды, заставляя его повернуться и следовать за мной. Он наносит мне удар трезубцем и рычит. Повернувшись к нему полностью, я танцую боком, чтобы он продолжал двигаться, но теперь я снова медленно поворачиваюсь к Розалинде, а она делает тоже самое.

Трезубец забрасывает сеть, чего я и ожидал. Она летит по воздуху по медленной дуге. Пригнув подбородок, я ныряю вперёд и перекатываюсь через левое плечо, продолжая перекат, пока не оказываюсь рядом с ним. Я выпрыгиваю из переката, расправляю крылья и вытаскиваю деревянные мечи. Трезубец поворачивается и ошеломлённо обнаруживает, что я в воздухе. Поскольку внезапность на моей стороне, у меня достаточно времени, чтобы размахнуться оружием. Я хлопаю деревянными мечами по обе стороны его головы. Громкий треск разносится эхом по стадиону, его глаза расширяются, рот открывается, а затем он роняет трезубец.

Когда я приземляюсь на него, он падает без сознания.

— Висидион! — кричит Розалинда.

Дубинка заставляет её защищаться, дико размахивая оружием, заставляя её отступить. Она уклоняется от его неуклюжих ударов, но он крупнее её и имеет больший радиус поражения. Я бросаю меч с левой руки. Он кружит в воздухе, но не попадает в мою цель, проскользнув рядом с его ухом. Он посмотрел в сторону, и Розалинда атакует. Нырнув под его дубинку, она приближается и наносит несколько ударов ему в грудь. Её колено поднимается между его ног с такой силой, что я почувствовал к нему сочувствие.

Он закричал так громко, что у меня заболели уши, когда он падает навзничь и сворачивается клубком в желтой грязи.

Арена замолчала. Слишком тихо. В этой тишине я мог услышать шёпот далекой звезды. На трибунах никто не двигается. Толпа ошеломлена, и хорошо это или плохо, я не знаю. Я подхожу к Розалинде и беру её за руку. Над переполненными местами остальной части арены возвышается роскошная ложа. Над ним висят массивные фиолетовые знамена, на каждом из которых изображена белая рука, нарисованная в красном круге. В ложе стояли роскошные сиденья, и там сидел огромный, толстый инопланетянин, глядя вниз.

Толпа смотрит на него и ждёт, поэтому мы с Розалиндой тоже смотрим на него. Трейс рассказал нам о нём. Это новый король Крика. Он правит грубой силой и страхом. На Крике ничего не происходит без его одобрения. Те немногие истории, которые я слышал о нём, заставляют его казаться обычным бандитом. Увидев его, моё мнение не изменилось.

Рулоны жира нависают под его модными одеждами, а его лицо бледно до такой степени, что кажется почти прозрачным. Он настолько велик, что его руки кажутся слишком короткими, чтобы дотянуться до рта, и действительно, по обе стороны от него стояли слуги: один держит массивную чашку, а другой — ножку мяса. Другие кружатся рядом с ним, вытирая его лицо полотенцами, смахивая крошки с живота и обмахивая его веерами. По обе стороны от него сидят сторонники короны. Один из них привлекает моё внимание. Там сидит змай в грубых кожаных доспехах и смотрит на меня холодными глазами. Его чешуя имеет желтую окантовку с оттенками синего. Потенциальный союзник?

— Гладиаторы, — говорит король, и его голос звучит скулящим звуком, у меня заныли кости от желания ударить по его жирному лицу. — Вы хорошо сражались. Почти… слишком хорошо.

Он позволяет словам повиснуть в воздухе, не разъясняя, что это значит для нашей судьбы. Медленно его массивная голова поворачивается к змаю, стоящему рядом с ним.

— Что скажешь, Аркан? — спрашивает король.

Аркан смотрит вниз, хмурясь, его крылья шелестят.

— Им нет равных, — говорит он наконец.

— Да, да, они впечатляют. Их поднимут по лестнице, на четыре, нет… шесть ступенек! — заявляет король.

Толпа вспыхивает. Шум оглушительный. Розалинда что-то говорит, но я не могу разобрать слов. Мы выходим с арены, в ушах звенит от волнения толпы. Теперь предстоит выяснить, что означает такой прыжок по ступенькам для нашего будущего.

Глава 19

Розалинда

— Не зазнавайтесь, недоросли — говорит Трейс. Стоя по стойке смирно на тренировочном поле, мы с Висидионом ждём под его взглядом. — Вы все показали хорошие результаты, но хорошо — ещё недостаточно.

Он объединяет нас в пары, и мы тренируемся.

Мы так усердно работаем каждый день, что почти легко принять всё. Завершаем день слишком уставшими, чтобы поднять голову, поесть и уснуть. Просыпались рано, чтобы снова начать то же самое. Трейс — жёсткий тренер, справедливый, но жёсткий. Он выталкивает нас за пределы наших возможностей, пока эти пределы не расширялись.

У нас осталось четырнадцать дней до следующего матча. Четырнадцать оборотов, но они длиннее, чем осталось для меня. У меня закончился эпис. В любой день я начну чувствовать последствия ломки. Как отреагирует моё тело? Я только надеюсь, что смогу сдержать самое худшее.

В конце дня мы все сидим вокруг общего костра и едим. Теперь, когда мы хорошо себя показали на арене, наша еда стала лучше, чем когда мы впервые приехали, и включает в себя настоящее мясо, хотя бог знает, из чего оно. Никто не разговаривает. Мы все измотаны.

— Ха! — наконец говорит Место, отставляя в сторону тарелку и ложась на спину. — Нет выхода. Нет надежды.

— Не говори так, — бормочу я.

— Почему нет? — спрашивает Тодд. — Как нам спастись? У тебя в этом костюме спрятан корабль?

— Мы не сдались, — говорит Висидион. — Я видел это.

— Видел, ха, — говорит Место.

— Я поверю в это, когда увижу, — вздыхает К'сара. — Я слишком устала, чтобы думать об этом сейчас.

Сенар наблюдает за всеми с лёгким интересом, но ничего не говорит. В комнате царит тяжелая депрессия, аура отчаяния угрожает всему, что я построила.

Поднявшись на ноги, я встречаюсь взглядом с каждым из них.

— Это будет легко, — говорю я.

— Легко? — спрашивает К'сара. — В нашей жизни нет ничего лёгкого.

— Да, будет, — отвечаю я ей. — Легко уступить. Смириться. С тем где мы находимся, какие мы стали. Гладиаторы. Тренироваться каждый оборот, сражаться каждые четырнадцать. В конце концов мы проиграем, но, возможно, между тем мы заработаем некоторый престиж и уйдём на пенсию туда, где будет какой-то комфорт.

— Звучит неплохо, — говорит Тодд.

— Нет, потому что это легко, — отвечаю я ему, расправив плечи и почувствовав момент. Они все смотрят на меня, рассчитывая на меня. — Легко, понимаете? Вот как они побеждают. Ломая нас соблазном лёгкого выполнения движений. Нет времени смотреть на картину в целом. Нет времени ясно мыслить.

— Ха, это непросто, — говорит Место.

— Но обещание есть, — настаиваю я. Глаза Висидиона танцуют, и внутренний огонь струится ко мне, поддерживая меня. — Обещание светлого будущего: займитесь рутиной, вникните в неё и примите. Но мы не можем этого сделать! Мы не можем смириться, потому что в тот момент, когда мы это сделаем, мы проиграем.

— Проиграем? — спрашивает К'сара, наклоняясь вперёд.

— Да. Мы проиграем, они выиграют. Это то, что вам нужно понять. Они разработали целую систему будущих вознаграждений, побуждающую вас смириться. Должен быть выход с планеты. Мы должны его найти. Мы можем сбежать. Мы можем быть свободными.

— Да что ты знаешь? — Тодд ворчит.

Мы с Тоддом переглядываемся. Холодный пот стекает по моей спине, а затем по правому бедру пробежала дрожь. Напоминание о том, что меня ждёт. Гонка со временем. Какой мой конец будет первым, ломка от эписа? Или другой… От большого секрета, который я никому не рассказала.

— Я знаю, — говорю я, в горле пересохло, в глазах сухо. — Я больна, очень больна. Я умираю. Каждый день я просыпаюсь с вопросом, последний ли раз я проснулась. Каждый день я сталкиваюсь с лёгкостью смиряться с тем, «как оно есть», или делать трудные вещи. Делать трудный выбор.

Я намеренно избегаю взгляда Висидиона, но чувствую, что он мне ещё припомнит. Мои руки трясутся, и я больше не могу ни на кого из них смотреть. Слова тяжело повисли между всеми.

— Розалинда, — говорит Висидион, его голос напряжен от невыраженных эмоций.

— Нет, — говорю я, отдёргивая свою руку прежде, чем он успевает её схватить. Слёзы на глазах. — Вы все должны увидеть то, что вижу я. Я не знаю, сколько времени у меня есть. Возможно, недолго, а может быть и нет. Всё, что я знаю, это то, что каждый день я не могу позволить себе роскошь лёгкого выбора. Нам нужно бежать. Я не хочу умирать в этой богом забытой дерьмовой дыре, вдали от своего народа. Они нуждаются во мне. И поэтому вы нужны мне.

Повернувшись к ним спиной, я выхожу за дверь на прохладный ночной воздух. Когда я освобождаюсь от их взгляда, у меня полились слёзы. Я не плакала с того дня в кабинете врача. В тот день, когда он произнёс слова, поставив мне мой диагноз. Рак. Тремор, преходящая слабость и периодические головокружения. Я думала, что это усталость от слишком сильного напряжения. Как я могла так ошибиться?

Рак, почти неслыханная болезнь. Доктор Трейвен сказал, что ему пришлось покопаться в корабельных журналах, чтобы определить, что это было. Предки всех, кто находился на борту корабля поколений, прошли обширное генетическое тестирование, чтобы выявить все возможные дефекты. Каким-то образом то, что сделало меня восприимчивой к ней, осталось незамеченным. Тогда он сказал мне, что у меня есть год, может, два. Опухоли росли в моём теле, медленно поражая мою нервную систему, и симптомы становились всё хуже, пока однажды я не стану слишком слаба, чтобы просто стоять.

Дверь в нашу хижину открывается и закрывается. Вытерев слёзы, я скрещиваю руки на груди, собираясь с духом. Мощные руки обхватывают меня, и Висидион кладёт голову мне на плечо, крепко прижимая меня к себе, но не говоря ни слова. Я напрягаюсь, ожидая сочувствия, вопросов или чего-то ещё, что происходит, когда кто-то узнаёт, что ты умираешь. Всех вещей, которых я избегаю, потому что не хочу с ними иметь дело. Он притягивает меня ближе к своей груди и молчит. Держа меня.

Напряжение нарастает, пока мои мышцы не задрожали. В любой момент он точно что-нибудь скажет.

Тёплое дыхание скользит по моей щеке, а он всё ещё молчит. Моё сопротивление рушится, и я растворяюсь в нём. Он принимает мой вес, поддерживая меня. Когда напряжение угасает, вместе с ним уходит и эластичность моих мышц, и я падаю на него. Я поворачиваюсь к нему лицом и сливаюсь с его крепкими мускулами, а затем кладу голову ему на плечо. Непроизвольные слёзы возвращаются, и я позволяю им литься, промокая его плечо. Я плачу, пока ничего не осталось, и всё ещё тихие рыдания сотрясают мою грудь. Я не знаю, сколько времени проходит в тишине. Его руки гладят мои волосы и делают круговые движения по моей спине, пока, наконец, я не была опустошена. Вся боль и страх исчерпаны.

Истина где-то рядом. Он знает.

Выпрямляясь, я вытираю щеки, не в силах встретиться с ним взглядом. Покачав головой, чтобы очистить её от заполняющего её ватного облака, я делаю несколько глубоких вдохов, пока мои лёгкие не наполняются и не опустошаются, не улавливая последних эмоций. Почувствовав наконец, что всё в моих руках, я кладу руку ему на грудь, глядя на точёные мышцы. Я позволяю своим пальцам следовать по линиям, их кончики покалывают, когда я прослеживаю края чешуек, пересекающих его кожу. Одна из его больших рук обхватывает мою щеку, и я, не раздумывая, прижимаюсь к ней.

Другая его рука обнимает меня за талию, и мне кажется, что я окружена им. Не только физически, но и эмоционально. Мягкие, но интенсивные волны любви и заботы омывают меня, и почему-то это было физическое ощущение. Моя кожа горит, когда оно омывает меня, согревая его чувствами. Медленно я поднимаю на него глаза. Мой желудок сжимается, когда формируется холодный комок страха, страха перед тем, что я найду в его глазах. Я не хочу этого увидеть, но оно будет там. Сочувствие. Единственное, что мне не нужно. Не в силах больше этого избегать, я встречаюсь с ним взглядом.