— Разным, — говорит он. — Цивилизованным. Города были полны людей. Мы исчислялись миллионами, — говорит он.

— Сколько было городов? — спрашиваю я. — Они были разбросаны далеко друг от друга? Мы не нашли руин другого, кроме драконьего, — наблюдаю я.

— Сколько? — он задумался. — Сколько песчинок на этой дюне? Я не знаю числа. Много, дюжина или больше размером с Драконий голод или больше. Гораздо больше половины его размера или около того, а затем сотни или даже тысячи маленьких деревень.

— Что с ними случилось? — спрашиваю.

— Опустошение, — говорит он, как все змаи отвечает на все вопросы об их прошлом.

— И?

Он остановился, с удивлением глянув вниз.

— Что ты имеешь в виду?

— Висидион, ты не ответил, что с ними случилось.

Он хмурится, долго смотрит вперёд, а затем снова пошёл.

— Не ответил, да? — спрашивает он наконец. — Опустошение уничтожило… всё.

— Понятно, — говорю я. — А что было раньше? Какой была жизнь здесь раньше?

— Трудно, но красиво, вот так! — он размахивает рукой, широко жестикулируя вокруг нас.

Он прав, это красиво, в общем смысле. Солнце, отражающееся от песчаных дюн, создаёт искры света, словно крошечные бриллианты, разбросанные по холмистой местности. Полосы цветов, меняющиеся на ветру, создают довольно абстрактные рисунки, на которые приятно смотреть.

— Красиво, — соглашаюсь я.

— Тогда у нас были передовые технологии, — говорит он. — Ты видела город, наверняка что-то от него сохранилось. У вас есть купол.

— Да, но больше ничего не работает, — говорю я.

— Ох, понятно, — говорит он. — Задолго до этого Тайсс был центром галактики.

— Как так? — я спрашиваю.

— Эпис, — говорит он, качая головой. — Всегда эпис.

Нахмурившись и вытирая пот с глаз, я жду, пока он объяснит. Молчание тяжело зависло между нами.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, побуждая его наконец продолжить.

Он тяжело вздыхает.

— Эпис был нашим взлётом и падением, — говорит он. — Вся наша планета, моя раса служила одной цели. Сбор урожая, подготовка и отправка эписа. Галактика заказывала эпис. Тот, кто контролировал эпис, контролировал всё.

— Но эпис не хранится долго после сбора, как же?

Он остановился, посмотрел на меня через плечо, в его глазах тлела печаль.

— Технологии, — говорит он. — Мы хранили его, отправляли — это был наш экспорт.

— Ой, — говорю я. — Но он же вызывает…

— Да, — кивает он. — Именно.

— Так они стали от него зависимы, — наблюдаю я, следуя логической цепочке.

— Именно так, — говорит он. — Всё было хорошо в течение многих лет, прошли целые жизни. Никто не осмеливался нарушить систему. Все знали, что зависят от Тайсса, и мы были защищены. Были случайные набеги заузлов, но ничего такого, с чем нельзя было бы справиться.

— Так что же произошло?

— Один человек, сведённый с ума жаждой власти, — говорит он, помогая мне подняться на ещё одну дюну. — Принц Астириан решил, что сможет взять под свой контроль Тайсс. Он был крикианцем, жестокой расой, едва цивилизованной. Он сделал ставку на контроль в то время, когда мой народ был уязвим изнутри, ослаблен восстанием, змая, который утверждал, что мы все были рабами из-за эписа. Это положило начало войне между двенадцатью.

— Звучит ужасно, — говорю я.

— Да, — говорит он, качая головой, голос тяжелый от утраты и горя. — Расскажи мне о своём корабле. Как ты оказалась на нём?

— Будет слишком долгий ответ, — смеюсь я, хватая с боку бутылку с водой и делая глоток. Я предлагаю ему её, но он отказывается.

— Да, но и наш путь долгий, — отвечает он.

— Точно, — соглашаюсь я. — Те из нас, кто здесь, принадлежат к третьему поколению на корабле. Когда он покинул Землю, наш дом, ситуация была плохой. Перенаселение, нехватка продовольствия… мир разделился на сверхбогатых и всех остальных.

— Ваша планета была перенаселена? — спрашивает он.

— Да, — киваю я. — Кошмар. Они начали строить здания под землёй, которая была настолько густонаселена. Многие люди никогда в жизни не видели неба.

— Это ужасно, — замечает он.

— Думаю, так оно и было, — соглашаюсь я. — Стало настолько плохо, что произошли классовые беспорядки. Неравенство было слишком велико, и количество бедняков росло. Поэтому очень богатые построили колониальные корабли, чтобы разгрузить население. Наш корабль был двенадцатым. Я не знаю, сколько они построили после наших и что произошло. Мы потеряли контакт с Землей ещё до того, как исчезло первое поколение.

— Значит, они присоединились к колониальному кораблю в надежде на светлое будущее не для себя, а для своих детей? — уточняет он.

— Более или менее да, — соглашаюсь я.

— Это очень смелый шаг, — говорит он. — Каково было прожить всю свою жизнь в замкнутом пространстве?

— Корабли устроены так, что ты этого не замечаешь, — говорю я.

— Как? — он спрашивает.

— Искусственная гравитация, искусственные ночь и день. У каждого есть работа. Там были развлекательные кварталы, торговые кварталы, апартаменты — всё было спроектировано так, чтобы отвлечь нас от мысли, что мы находимся на корабле.

— Интересно, это сработало?

— Да, — говорю я. — Особенно для моего поколения. Мы никогда не знали ничего, кроме корабля. Да, конечно, было на что жаловаться. Всегда есть.

Висидион кивает.

— Люди не так уж отличаются от змаев.

— Да, не отличаются, — соглашаюсь я.

Дюна, на которую мы поднимаемся, особенно крутая. Я изо всех сил пытаюсь подняться на эту дюну, куда больше, чем на любую другую дюну. Висидион обнимает меня за грудь, поднимая так, что мои ноги едва касаются песка. Его предплечье под моей грудью приподнимает их, заставляя их тереться об него во время нашего движения. Тепло распространяется от этой точки контакта, и напряжение в моём сердце запульсировало от сдерживаемого желания. Я наклоняюсь к нему, позволяя ему принять мой вес.

Внезапно он останавливается.

— Что? — спрашиваю я, нервы заставляют волосы на моих руках встать дыбом.

Он качает головой, наклоняя меня в сторону и прислушиваясь. Напрягая чувства, я улавливаю вибрацию, слабую, но становящуюся всё громче.

Сжав меня сильнее, он прыгает вперёд, роняя меня и увлекая за собой, как будто я ничего не вешу. Он сжимает меня так сильно, что мне трудно отдышаться. Достигнув вершины дюны, он ставит меня на землю и смотрит прямо перед собой.

— Нет, — выдыхает он.

Прикрыв глаза от солнца, мне потребовалось всего мгновение, чтобы заметить то, что он увидел. Транспорт заузлов быстро приближался к нам. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он хватает меня и падает вместе со мной на песок, ударяя меня так сильно, что из меня вышибает дыхание.

Глава 10

Висдион

Притянув её ниже, я накрываю её своим телом, прежде чем она успевает среагировать. Она задыхается, когда мы ударяемся о песок, и я чувствую, как она борется за воздух.

Транспорт грохочет прямо на нас, становясь всё громче.

Нет времени объяснять.

Нажимая на неё, я хвостом и крыльями сдвигаю песок, засыпая нас тонким слоем.

Смотря ей в глаза, наши губы едва раздвинуты, её тело мягко прижимается ко мне, её сердце бьётся у меня в груди. Мои сердца совпадают с её сердцем. Она хрипит, затем дыхание выравнивается и становится естественным.

Её мягкие холмики на груди, выпирающие, как у всех человеческих самок, прижимаются ко мне, соблазняя. Земля под нами дрожит, когда транспорт приближается, и мне приходится сосредоточить на нём внимание.

Моё тело хочет её, я хочу её.

Мой первый член напрягается, впиваясь в неё, отчаянно нуждаясь в облегчении. Она извивается подо мной, ради комфорта или от возбуждения, я не знаю.

Её дыхание, мягкое и сладкое, скользит по моему лицу, втягивая меня в вакуум, который оно оставляет после себя.

Касаюсь её губ своими, мягкие, нежные, мои сердца колотятся в груди, стучат так сильно, что я знаю, что она их чувствует. Мой член пульсирует в такт им, готовый взорваться.

Её глаза расширяются, она напрягается, затем отвечает на поцелуй.

Её бедра приподнимаются ко мне, потирая мой член сквозь ткань штанов.

Ничто никогда не чувствовалось лучше.

Глядя ей в глаза, я отдаюсь ей, к черту последствия! Она гладит мои руки кончиками пальцев, лёгкие прикосновения, которые соблазняют меня сильнее, поглаживают, втягивают меня в себя дальше.

Это плохо.

Я не могу.

Мы не можем.

Я не могу остановиться. Она должна быть моей. Биджас устремляется к цели, отталкивая рациональные мысли, оставляя после себя лишь первобытные желания.

Она — сокровище, и я сделаю её своей.

Я уничтожу любого, кто встанет на моём пути. Моя. Она должна стать моей.

Красный туман пульсирует в моей голове, а член пульсирует между ног от сильного возбуждения. Сокровище. Моё сокровище. Отдайся мне, Розалинда, будь моей.

— Розалинда, — шепчу я.

Её губы поджались, язык высовывается, увлажняя их, я украдкой целую, затем импульсивно просовываю язык мимо её губ, в поисках её. Когда они встречаются, звезды взрываются, моё тело сотрясается в спазмах восторга. В ответ она открывается, сближаясь.

Тепло обжигает мою спину, но я игнорирую его, пока мягкая дрожь земли не превращается в грохот, который прорезает первобытные потребности.

Нас увидели!

Вибрации приближающегося транспорта сдвинули скрывающий нас песок. Бросив быстрый взгляд, я вижу, что он близко, достаточно близко, чтобы нас можно было увидеть, если кто-нибудь посмотрит.

Розалинда поднимает голову, собираясь поцеловать, но я отрицательно качаю головой, тихо шипя. Быстро работая, я снова набрасываю на нас песок, удерживая её неподвижно.

— Они близко, — шепчу я.

Биджас отступает, позволяя мыслям вернуться, но не уменьшая жгучую потребность в моём члене, напряжение в нижней части живота или мою мучительную потребность в том, чтобы она стала моим сокровищем.

Она свободна. Как, почему, это не имеет значения. Каждый змай знает, что для него есть одна, единственная, наша половинка, предназначенная для нас в тот день, когда мы рождаемся, та, кто откроет внутреннюю душу мужчины, его сокровище. Когда Рагнар нашёл Оливию и они соединились, я задавался вопросом, возможно, он не понял или забыл наши обычаи. Казалось, в одиночестве он лишь искал утешения. Что, возможно, она была не настоящим его «сокровищем», а просто любовью.

Встреча с парами из города не изменила моих мыслей. Змаи были одиноки. Мы были вымирающей расой — конечно, они хотели комфорта. Как легко было бы спутать комфорт со связью с сокровищем.

Я был неправ.

Как и почему эти женщины с такой далёкой планеты, что мы не смогли бы связаться друг с другом за три жизни, стали нашими сокровищами.

Розалинда моя.

Вибрации усиливаются, транспорт приближается. Выглянув, я вижу, что он близко, но что ещё хуже — он поворачивается и приближается к нам. Проклятье.

— Не двигайся, — шепчу я.

— Приближаются? — она спрашивает.

— Да, — говорю я.

Она шевелит бёдрами, и я чуть не взрываюсь. Наверняка, она сделала это для собственного комфорта, но она так восхитительно прижимается к моему члену, что мои мысли рассеиваются под натиском удовольствия.

Указы!

Сконцентрируйся.

Я сам.

Да, я один, и я хочу, чтобы так и оставалось.

Она моя, моя судьба, моё сокровище.

Прижатие её мягких холмиков к моей груди, её бедер к моим, ощущения, прожигающие моё тело.

Транспорт заузлов приближается и едет прямо на нас. Они что-то видели? Они едут за нами?

Ярость вибрирует на краю моих мыслей. Я уничтожу их. Они не причинят ей вреда; она моя.

МОЯ!

Грудь сжимается настолько, что становится трудно дышать, сердца колотятся, желание борется с разумом и надвигающейся яростью. Яркие глаза Розалинды мерцают, светясь острым умом и силой. Её красивые губы поджаты, и она моргает, дыша поверхностно. Это фокусирует мои мысли, помогает отодвинуть в сторону пульсирующую потребность моего члена, пытающегося контролировать мой разум.

Во-вторых, вместе мы сильнее.

Да, мы сильнее. Мы с Розалиндой вместе будем править этой планетой. Никто не сможет противостоять нам. Мой член, прижимающийся к ней, пульсирует, и я непроизвольно двигаю бёдрами, прижимаясь им к ней. Невозможно остановить тихий стон, сорвавшийся с моих губ.

Я знаю, что выживание группы превыше всего. Проговариваю про себя последний указ.

Холод пронзает меня, подавляя и желание, и ярость.

Группа, клан. Я не могу предать клан.

Мой член смягчается, когда мысли проясняются. Транспорт немного корректирует свой путь, но ещё больше подталкивает его к тому, чтобы проехать прямо над нами.

Розалинда не поддерживает указы. Если я объявлю её своим сокровищем, это расколет клан. Некоторые, возможно, всё же последуют за мной, но это будет под принуждением. Она предала указы, позволив Гершому остаться, и теперь он захватил контроль. Она избила Падрейга, помешала ему установить своё господство над Семилом — нет, клан её не примет.

Этого не случится.

Как бы сильно я её не хотел. Она — моё сокровище, но мой долг прежде всего перед кланом, а не перед самим собой. Как бы мне ни хотелось, чтобы это было не так, я не могу отдаться первобытному инстинкту. Это было бы предательством всего, чем я являюсь. Указы — это основа клана. Предав их, я предаю себя.

Тупая боль и необъятная пустота разверзлась в моём животе, распространяясь, пока не поглотила мои сердца. Холодный озноб пробегает по моей спине, и я дрожу.

На лице Розалинды промелькнуло беспокойство, на мгновение, которое я едва уловил, но оно было. Момент, который она скрыла. Пропасть между нами увеличивается пропорционально пропасти между нашими убеждениями. Как бы сильно я её ни хотел, я не могу взять её как своё сокровище, не уничтожив клан. Этого я не смогу сделать.

Сейчас не время, на карту поставлена наша миссия и выживание.