Стоял на квартире офицер, занимал отдельную комнату. Обслуживал его адъютант. Солдаты убирали в комнате. Нам заходить запретили. Офицер неоднократно выносил еду и пред­лагал нам. Я брала, но не ели — выбрасывала. В свою очередь, я предлагала свои блюда, в основном картофельные. Он отка­зывался. Был вежлив. И вот однажды разговорился с Сашей и Янэком Бардановским, каково их мнение о победе Германии над Россией. И они, не кривя душой, по-комсомольски высказа­лись, что их ждет участь Наполеона в 1812 году. Офицер сей­час же предупредил меня, чтобы дети никогда и ни перед кем не говорили такое. Это был немец-человек. И таких еще много встречалось за период оккупации. Часто приходил пожилой из комендатуры, садился во дворе и говорил. Мы все молчали, толь­ко наш дедушка иногда сказанет. Отъезжая, этот офицер по­прощался со всеми за руку, а Саше постучал пальцем по лбу, мол, будь умнее.

Саша и еще попадался. Один случай чуть не стоил ему жиз­ни. Пленные катали воду с водокачки для комендатуры, и он ежедневно подползал по полю с картофелем и клал в окошеч­ко что-нибудь из еды, махорку и т. д. Немец обнаружил его, ползущего по-пластунски, подкрался, поймал и стал избивать, как бьют щенков. На крик прибежал полицейский из наших и освободил.

Как-то допрашивал меня офицер, разговаривая чисто по-русски. Это было еще вначале. Работала в аптеке, по заданию партизан от осиповичских групп, из деревни Корытное Самойлович Катя, бывшая лаборантка. И она мне сказала, что у нее брат-летчик, и оставил кожаное пальто. Про пальто узнали партизаны и забрали его. Дошло до этого офицера, что есть у Самойлович пальто. А о том, что взяли партизаны, ему не было известно. Потребовал. Самойловичи признались, что заходили партизаны и т. д. И вот он допрашивал меня, знала ли, что хо­дят к Самойлович партизаны и почему она здесь работает, и кто ее оформил. Оформлена она была по закону. И за то, что я не призналась, что к ней заходили партизаны, он меня стал бить по голове, лицу и так дал под ухо, что сноп искр посыпал­ся из глаз. Я упала, очнулась — его уже не было. Это было в аптеке. Почему не убил, не знаю. Это было в выходной. Когда в начале разговора я спросила: «Где вы так научились русско­му языку?» — он ответил: «Учился в России». И все же Самой­лович пришлось оставить работу.

IV

День, вернее, вечер последней встречи на квартире явки у Горбеля Алек[сандра]. Ходили: я, Коваленко, Ларионенко, Ло­патин (старик). Были: Кучугура, Сыроквашин с группой парти­зан-бойцов. И на сей раз было нами принесено: медикаменты, несколько гранат (Коваленко). Было согласовано, как увезти или унести нужные медикаменты. Через задний ход подошли. Подо М. А., Храмеля Василий, Ларионенко. Уже было темно, а вечером — вернее, ночью, патрули не всегда ходили, да к тому же было метельно и холодно. Потом были даны точные указания, как подойти к штабу — и заодно к общежитию полиции. Это общежитие было организовано тем же Коваленко незадолго до разгрома: удобно было увести полицейских, унести оружие и т. д. В ту ночь в общежитии ночевали только полицейские, непри­частные к подполью. А подпольщики были в охране и патрулях. В комендатуре около моста на Красной речке кроме немцев был наш Шелков Федя. Одновременно подошли к Глушанской комендатуре и к штабу полиции. Без шума были уведены все полицейские — по-пластунски поползли под охраной партизан до мостика Кошарки... Было унесено все оружие личное каж­дого полицейского и запасы, унесено все из комендатуры око­ло моста. Там погиб наш храбрый, смелый Федя. В этот же час было взято все нужное со склада завода нашими подпольщика­ми Чернявским с его сыновьями. Предварительно все было приготовлено Подо М. Д., ею же открыты задвижки окон, чтобы не было шума. Когда началась стрельба около комендатуры, эти окна были разбиты вдребезги, чтобы устранить подозрение о сообщничестве М. Д., так как она оставалась. Одновременно под трубу завода была подложена мина замедленного действия. Труба была разрушена назавтра, комендатуру не удалось раз­громить. И вот все семьи сошлись в назначенном месте. Ждали подводы. В том числе был Горбель Михаил. И двинулись в парти­занскую зону. А парни, девушки ушли с боевыми единицами. До рассвета двигались спокойно, а с рассветом нас стали со­провождать самолеты. Бомбили беспощадно. Разбили деревню Зубаревичи. Были раненые, убитые. Бомбили лес, поле в тече­ние всего дня. К ночи оставили, вернее, прекратили, и нам уда­лось добраться до места назначения. Семьи поселили в д. Ма­лын, а я, Женя, Саша и другие были доставлены в партизанский лагерь, где мы, приняв присягу, стали выполнять каждый свои обязанности.

Я была прикреплена к роте командира Н., а также выполня­ла при санчасти назначения главврача бригады, ходила в дру­гие отряды для выполнения медицинских процедур. Ходила на боевые операции с отрядом, как-то: бой в Стерхах, были ране­ные, в том числе — командир взвода Вишневский. Оказывала первую помощь и создавала условия до перевязки в санчасти Бой в Крюковщине. Тоже была с отрядом. Во время боя связным было сообщено, что в деревне Крюковщина осталась жена разведчика Инюточкина — в связи с наступлением родов. Все население ушло в лес на время боя, а я, по распоряжению Сорокоумова, вернулась в деревню, приняла роды, перевязала пуповину и т. д. Мне, конечно, пришлось остаться около роженицы и ребенка. Бой кончился благополучно для отряда. К вечеру вернулось все население. И у меня появилась как бы кровная родня. И по сей день меня чтут и уважают как бабушку. Правда, внук мой Володя умер 19-ти лет от роду, будучи в ар­мии, выполняя служебную обязанность. Родители живут в кол­хозе и до смерти своей будут скорбеть о своем сыне-первенце.

Бой в Протасах. Всей бригадой двигались всю ночь. Надя Стрельцова всю дорогу была очень веселая, а я упрекала ее в неуместности веселья. Бедняга не знала, что то была после­дняя ее ночь. Добрались уже с рассветом, что очень усложни­ло бой и повлекло жертвы. Окружили отрядами весь гарнизон, казалось бы, но все же был выход, не занятый цепью. То ли не предусмотрели, то ли не хватило боевых единиц. И вот через этот выход многие полицейские ушли. Я была прикреплена к своей роте, двигались по-пластунски через лесочек, а там от­крытое поле, не доползая до дзотов. Каково? Начался бой, пули свистят, как дождь. Я прислонилась к толстой сосне, слышу впереди крик. Ранен Пархимчик Володя. Я попыталась ползти. Меня остановил врач Сорокоумов: «Будьте на месте». Сам по­полз, и что же — смерть. Вижу на далеком расстоянии Надю. Что-то говорит комиссару Буянову. Она связная. Выслушав ее, комиссар указал на мое месторасположение — она во весь рос бежит ко мне. Добежав, легла, положив голову мне на колени. И вдруг — стон. Смотрю: ранена в колено. Кричу: «Товарищ Буянов, Стрельцова ранена!» Он подошел и попытался помочь донести до лужайки, но кровь хлынула. Решили остаться на месте, оказав первую помощь и обезболив пантопоном. Буянов сказал: «После боя пришлю подводу». Лежим в оцепенении, так как пули свищут не только со стороны Протасов, но и впереди — это другой гарнизон обстреливает. Бой длился несколько часов. Потом утихло сравнительно, изредка стрельба. А про нас забыли — нам так казалось. Да вправе нам было беспокоиться — ведь с комиссаром могла случиться беда, а больше нас ник­то не видел и не знал. Надя периодически теряла сознание и, придя в себя, волновалась, что попадем живыми в руки полица­ев. Я как могла ее успокаивала. Наконец слышим голоса — едут. Даже Надя, невзирая на боль, приподнялась. Подвода была снаряжена по всем правилам, т. е. переплели веревкой, а наверх положили губковый матрац. Добирались шагом всю ночь. Впереди шли бойцы, освобождая дорогу от толстых веток. Был с нами врач Сорокоумов. В лагерь приехали на рассвете, сей­час же сделали ей операцию. Оказывается, пуля из колена че­рез бедро прошла в живот, яичник, брюшина были поврежде­на. Через сутки она умерла. Хоронили в гробу. Был венок из дерезы. Это было перед 1-м Мая. Похоронена в д. Вьюнищи. Осталась девочка полтора годика на воспитании у Горецкой М. А., которая проживала в д. Малын — Надя Стрельцова и Горецкая жили в войну одной семьей. Пархимчик и другие были похоронены в д. Вьюнищи. Остальные раненые вылечились. Вот в каком трауре нам пришлось встречать и проводить майские праздники.

Сидя под сосной с раненой Надей, я ни на минуту не забы­вала, что Женя мой пополз в числе передовой группы. Сердце обливалось кровью. И насколько бойцы обладали чуткостью. Как только подошла подвода за нами, они в один голос крик­нули: «Ваш Женя жив!» Но каждую смерть, каждое ранение я оплакивала в душе, как мать. Вообще-то, никто не видел моих слез — ни мои дети, ни дети других матерей. Всегда присут­ствовала на построениях при уходе на боевые операции. Я уде­ляла всем одинаковое внимание, не отличая своих детей, — благословляя всех.

Чуткость, забота бойцов проявлялась постоянно. Вот, напри­мер, был ранен Женя (Миша Ефименко погиб тогда же). Знал весь отряд, а для меня это было тайной, пока не привезли его в Крюковщину. И тут один из разведки на радостях подошел и говорит: «Все хорошо. Женя уже в Крюковщине. Скоро будет здесь». Недоумение и ужас отразились на моем лице. И тут подходит Голодов. Он стал меня успокаивать, а разведчика пожурил за невыдержанность. Но он ведь не знал, что меня окружили тайной. Ценили меня за врожденную доброту к лю­дям. Я их всех очень любила и жалела, кому постираю, кому зашью. Был доставлен котел по моему заказу, и мы, медработ­ники, кипячением частично избавляли партизан от вшей — пол­ностью невозможно, не было бань, мыла и смены одежды. За эту заботу они нам платили своей чисто детской благодарнос­тью, вниманием, уважением.

В санчасть входили кроме двух врачей Надежда Денисовна, Дора Шпаковская, партизанка 1941 г., которая больше всех ходила с боевыми единицами, Лида Сакович, Вера Романенко, Наташа из Вьюнищ. Очень часто ходили. Я, как старшая по возрасту, меньше ходила, в основном была около больных, раненых. Кроме медработников были в санчасти Михеева Паша, Цибульская Лена, Кожич Лариса, Кожич Груня (мать) и другие. И еще, если санчасть была расположена в деревне прикрепляли местных девушек, как, например, в д. Затишье, д. Meдухово. В Затишье мы расположились в большом доме Сосновских. Это было летом. Были тяжелораненые, как, напр., ранение мочевого пузыря, приспособили бутылочку для отвода мочи. Второй тяжелораненый с сильным ожогом — подрывник. Характерный случай — с разведчиком Степой, раненным в обе ноги. Похоже было на гангрену, высокая температура, разложение со зловонным запахом. Обрабатывала рану я. Зловоние, черви, не все могли молодые справиться и заставить себя обрабатывать такие раны. Ежедневно обкладывали тело душистыми травами, цветами, так как сам больной задыхался, мухи роем вились вокруг него, девушки по очереди сидели, отгоняя их. Кормить приходилось с ложечки. Открылся септический понос, надо было пить побольше кипяченой воды, а он категорически отказывал­ся пить, капризничая и скандаля. В это время мне пришлось уехать с ранеными на аэродром. Вернувшись, вижу радость на лицах Веры Р., Лиды С.: «Слава Богу, что приехали, замучил нас Степа!» Захожу, Степа наш тоже очень рад моему приезду, целует мне руки: «Мамочка, не оставляй меня больше. Они та­кие-сякие, прошу родниковой воды, а они не дают». — «А с какого родника тебе хочется?» — «Да около Глебова — это деревня есть, пошлите разведчика» (его друга). Наливаю сол­датскую флягу воды кипяченой, опускаю на дно колодца, че­рез час она охлаждается. Приносит разведчик вымышленную воду родниковую, пьет наш Степа и наслаждается. И так дол­гое время «возили» воду. Потом он был отправлен за линию фронта, где удачно подлечили ему ноги. Правда, калекой ос­тался, но на своих ногах.

Перевязочный материал готовили из старого холщевого бе­лья, ходили по дворам, собирали, стирали и даже утюжили (это когда жили по деревням), готовили бинты, салфетки, помещали в мешок специальный, клали в чугун эмалированный, ставили в печь, после топки выгребая жар. Это была наша стерилизация. И представьте, обходилось без заражений. Правда, первый слой на раны клали с настоящими стерильными салфетками или бин­тами, но они ценились на вес, как говорится, золота. Правда, был у нас случаи тяжелейшей гангрены обеих ног у партизана Семашко. Он умер.

Лагерь около Круповщины. На рассвете пришли бойцы с операции — были на железной дороге около двух недель. Все были измучены, с потертыми и опрелыми ногами. Работники санчасти стали обрабатывать раны на улице. Все уселись на бревнах. Не успели мы кончить обработку ран, поднялась тревога: «Лагерь окружен немцами». Подвела их к лагерю женщина, мать полицая с близрасположенного гарнизона. Остался один выход — в болото. Тяжелораненых, с помощью бойцов, усадили верхом на лошадей, привязав их на спины, более легкие больные и раненые пошли сами. Вышли по болоту к Касаричам и расположились в жутком, кишащем змеями, ужами месте. По сей день без содрогания не могу вспомнить. Сделали шалаш, расположились. Были с нами бойцы, как охрана. Мы были по одну сторону реки, а по другую стояли немцы. Обнаружив нас, они периодически обстреливали, но мы притаились, как мыши, замаскировав наше месторасположение. Были мы там несколь­ко дней и ночей. И вот в одну из ночей, я спала с краю вдоль так называемой стены шалаша, конечно, не раздеваясь. Вдруг ощущаю: по шее ползет страшное, видимо, уж, будь змея — не избежать бы мне укуса. Но — невероятный ужас, душеразди­рающий крик. И молниеносный прыжок из шалаша. Все подня­лись на ноги, думали, что немцы. Это ощущение испуга, страха, омерзения до сих пор свежо в моей памяти. Не могу без содро­гания видеть простого дождевого червяка, даже от слова «змей» бросает меня в дрожь и оживает то ощущение. В том бою был убит сын Кожич Груни — Володя. Как оплакивала его мать, описать невозможно. И все мы горько и тяжело переносили эту смерть. Саша в тот раз стоял тоже в дозоре. Обошлось поте­рей оружия, за которое хотели покарать его, но пощадили из-за молодости, неопытности. Вскоре он опять обзавелся оружи­ем и стал настоящим бойцом, как и мечтал.