Бычковский Константин работал во дворе чернорабочим и так понравился начальству, что его назначили бургомистром. Он был подпольщик. Благодаря ему подпольщики и даже партиза­ны имели соответствующие пропуска, документы, как, напри­мер, Кучугура. Ходил свободно в поселке, заходил в волость. Это было в начале весны 1942 г. Узнав, что за ним, Бычковским, налажена слежка, он моментально приготовил побольше бланков всякого рода. Заходит вечером ко мне и говорит: «Я ухожу. Если есть пакеты, дайте». Дала 20 пакетов ваты, йода. И заодно у него был рецепт от врача Костюкевич для жены, кото­рая болела. Рецепт остался у меня. Утром около комендатуры нашли анонимное письмо-донос, что у Бычковского видели пе­ревязочные пакеты. Кто донес, как получилось, кто у него их видел, и по сей день мне неизвестно. Узнать у него не пришлось, так как придя в отряд, он вскоре был убит около Стерхов Глусского района.

Прочтя донос, тут же явились ко мне и взяли на допрос Кто-то видел, что он заходил ко мне, я мотивировала его при­ход получением лекарств по рецепту для жены. Вызвали вра­ча Костюкевич Полину. Она подтвердила болезнь его жены. Опрос жены также сошелся, он принес все согласно рецепту. Казалось, поверили, но не тут-то было. Через месяц было совещание медработников района. Из Глуши вызвали меня и врача, был такой из военнопленных (Матвеев). На совещании было около 40 человек. Открыл совещание начальник района, некто Сакульский. Был врач Кавелич (в данное время прожи­вает в Минске), был врач полевой комендатуры, еще какой-то представитель и переводчик. Переводчик был знаком по ап­течному складу, из военнопленных — фельдшер, как я и ука­зывала, работали они на складе недолго, потом были расфор­мированы по учреждениям. Доклад свой Сакульский начал с бдительности по местам работы, о строгой ответственности и т. д. Факты нарушения, по неточным данным, имеются: вот, напр., зав Глушанской аптекой по каким-то соображениям дружила с Бычковским, бургомистром Глушанской волости. Он ушел в партизаны, взяв у нее много перевязочных пакетов, пакеты эти видел наш осведомитель. И что он заходил перед уходом, тоже видели. Все ахнули, устремив на меня взоры со страхом и недоумением. А со мной чуть не случился обморок. Но я взяла себя в руки и сказала себе: от моего здравого объяснения зависит снятие вины. Сила воли в то время, как и всегда, была велика.

Начальник района, кончив свою долгую и внушительную речь, предложил: «Кто хочет выступить?» Я попросилась пер­вая. По сей день удивляюсь твердости голоса, связанности фактов и даже, как мне сказали, «красноречия». Медсест­ра Радевич, которая тогда работала в Телуше, врач Брожи Арцимович и другие потом удивлялись моему спокойствию. Начала я с того, сколько было получено мед.товаров и пе­ревязочного материала накануне войны. Все это даже не было распаковано. И что я с семьей назавтра же ушла на поселок, и, прожив там три недели, не была в Глуше, и что мною были оставлены часть вещей в аптеке, в целях сохран­ности, так как все было закрыто на болты, замки. Вернув­шись в поселок, обнаружила, что болты перепилены замки в дверях вырваны и все взято — был полный разгром Так судя по этому, куда и кому попало все, — населению. А я по требованию получала минимальное количество, и на каждый предмет велся строгий учет с указанием, кому и когда отпущено. Исходя из этого, откуда у меня могло появиться столько пакетов, как будто обнаруженных у Бычковского? Говорила о своей неприспособленности к тяжелым услови­ям жизни, а дети мои вообще неженки и т. д. Было сказано, что муж — врач, беспартийный (ими же был задан вопрос та­кой), что я мать из тех, которые детей любят больше своей жизни, и что добровольно подвергать таким опасностям детей и себя я ни за что не стану. Ведь я же знаю, что в случае явных улик меня, детей и всю семью будут карать по закону. Я ведь подписала обязательство полевой коменда­туре, что буду караться смертью. А потом второе: уйдя в партизаны, себя, детей, стариков я тоже подвергаю холоду, голоду и смерти. А я слишком люблю жизнь и оберегаю де­тей, так как знаю их неприспособленность к трудностям. По­клялась своей и жизнью детей, что не шла на это и не пой­ду. В моей речи было столько искренности и обиды на человеческую несправедивость — на доносчиков. И ни еди­ной слезы не проронила. Просила снять с меня это незас­луженное обвинение, учесть мои правдивые доводы и т. д. Отчиталась о ходе работы. Потом после других выступле­ний, в заключительном слове начальник района смягчил мою вину, посочувствовал, сказав о жестокости такого пресле­дования, и за что же все-таки? Я добавила, что я одинока, к тому же женщина, на которую претендует всякая шваль-мужчины, и за мое пренебрежение мстят самым жестоким образом. После заключительного слова начальника района все встали и собрались уходить, а обер-врач полевой ко­мендатуры сказал: «А вы останьтесь и еще расскажите по порядку все». Я, не отрывая своего взгляда, повторила (меня предупредил Бартель, что в разговоре с немцами нельзя от­водить взгляд). Он сказал: «Я верю — эта женщина не ви­новата». Пожал мне руку. Переводчик провел меня до дво­ра, приоткрыл, попрощался и говорит: «В дальнейшем будьте осторожны». А я ему: «Повторяю, мне не в чем остерегать­ся». На улице все меня ждали и начали давать свои советы, а другие возмущаться моей неосторожностью, и я их послала к чертовой матери. Это еще было до официальной слежки, но я более осмотрительной стала и еще больше насторожи­лась в отношении Погоцкого — наверно, это он видел, что заходил Бычковский.

Второго бургомистра Турко партизаны просили, чтобы он держал с ними связь. Он обещал, а потом отказался и пере­ехал из Круглонива жить в Глушу. И вот, чтобы ему отомстить, было написано письмо на его имя и брошено около волости. Полицейский шел и поднял его, прочел и отнес в комердатуру. А там было так: «Антон Семенович, спасибо вам за доставленные такие-то сведения». Поднялась кутерьма, стали готовить висельницу. И как раз в нашем дворе, напротив окон Савицкого. Турко был в Бобруйске по служебным делам, ждали его приезда. Собрался народ, ждут. А он приехал с каким-то начальником. Тут же взялись его допрашивать, а что — неизвестно. Начальник и Бартель взяли под защиту, подозревая, что это провокация. Не карали его, и он назавтра же был переведен в Бобруйское управление. После войны его осудили на 10 лет за измену. Вернулся, жил в Западной, где и умер.

После того как приходил Гузиков арестовать Петю, мы уз­нали, что Погоцкий и к нам приставлен. Он заходил по-пре­жнему, невзирая на наше недоброжелательное отношение к нему, и говорит: «Вот какая наглость со стороны Гузикова! Встретил меня и говорит: «А вы, господин Погоцкий, не упусти­те и остальных». Это он нам рассказывает, возмущаясь, сквер­нословя и не зная того, что нам известно [про] посещение и донос его матери Гузикову. Как-то спрашивает у Подо М. Д.: «Вы же дружите с ними, что говорят и когда уходят?» А она в ответ: «Неужели, если бы вы знали об этом, вы бы сообщили?» Он замялся, и прямого ответа не последовало. Он не только следил за каждым сказанным словом, но даже вел учет наших вещей. Отдали кровать Лещуну — он сразу же обнаружил. Па­тефон, швейную машину — и это не ускользнуло от его преда­тельского взгляда: «Интересно, зачем вы сбываете вещи». А я в ответ: «Меняем на продукты». И мне так надоели его посе­щения, что я попросила совета у Бартеля, как быть. «Я ему укажу порог». — «Нельзя. Терпите».

И вот, наконец, второй визит Погоцкой с донесением в ко­мендатуру, вход которой охранялся полицейскими. Охраняли Коваленко и Кремнев, наши подпольщики. И вот она пытается войти, а Коваленко догадывается, с чем идет она, и говорит: «Госпожа, расскажите мне, и я доведу до сведения». И она изложила, что «семья эта бандитская собирается, продает или сбывает вещи. Сын мой определяет, что скоро уйдут, да еще и его сманивают, скажите же коменданту». — «Будьте спокойны, скажу, и начнем караулить еще строже. Вы же знаете, да и все, что за ними уже караулят». — «Ведаю, ведаю, голубчики, только ж не упустите». Об этом доносе узнал только Бартель, до коменданта не дошло.

III

Пропуска для поездки за медикаментами давались в определенные числа, по графику полевой комендатуры на два раза в месяц. А мне удавалось бывать в Бобруйске четыре раза, так как имелась справка от бывшего военнопленного врача, с которым была знакома по аптечному складу и который тоже держал связь с бригадой Шашуры, о том, что Женя нуждается в консультации и проверке по поводу заболевания туберкулезом. Поездки эти дополнительно утверждались комендантом, тоже с помощью Бартеля, и даже переводчицы Пешко Лидией — она тоже благоволила ко мне. Сестра ее, Зина, тоже имела связь с партизанами и ушла в отряд Шашуровской бригады. И всякий раз, побывав у врача на проверке, где на Женю была заведена карточка, я имела возможность достать нужное, а главное — риваноль, йод, перекись, бинты. Иногда добиралась и пешком. На всякий случай несла несколько бутылочек со спиртом — доставала древесный. При остановке в пути патрулем, первый вопрос был обыкновенно «кто? откуда?» Узнав, что я — жена врача Адамовича, вежливо почти сочувствовали, высказав свое уважение. А другим — незнакомым — поговорив, а главное, обратившись — «господин», вручала с особым подходом «соточку». Ходила благополучно. Неприятных казусов ни разу не было, как-то удавалось влиять на психику каждого — по-сво ему, своей учтивостью. А завод ведь работал, шофера были местные, и они, конечно, безоговорочно подвозили меня и мед, товары. Тут я смело ехала и даже несколько раз провезла мины ручные, тол.

Облава. Утром напротив аптеки стоит Кричевцов и жестом просит подойти. Я взяла ключи от аптеки. Подхожу. Он взволнован и говорит: «Будет облава. Уходите. Главное — хлопцы». Вернулась. Завтракали. «Дети, уходите. Облава будет». Петя, Женя, Саша ушли, умоляя идти нам всем. Я их уговорила, что мы вслед за ними. Пока собрали Галочку маленькую, старики оделись, пошли, дошли до леса, а там стоит цепь из немцев, полицаев. И нас повели в больничный сарай — длинный, вместительный. Согнали весь поселок, даже больных притащили, помню, Лойко Алеся — воспаление легких у него было. Мы всей семьей уместились около стены, рядом с дверью. С нами же и Мария Даниловна (Подо]. Не было семей полицейских и неко­торых других, видимо, осведомителей, не было семьи Погоц­кого, Витковского. Втолкнули всех и закрыли. Трудно описать тот плач, крики отчаяния, то состояние, которое мы пережили. Это было с утра. Вопли, стоны, крики стояли много часов. К вечеру так все изнемогли, что наступила какая-то жуткая, с отдельными душераздирающими стонами или плачем тишина. Галочка так изнемогла, что думали — конец ей, молока в груди не стало. Наступила апатия, хотелось какого-то конца этим моральным и физическим мукам. Я вытащила из стены мох и стала наблюдать, что делается вокруг. Ходили каратели с автоматами, собаками, с ними Бартель, Пешко Лида (переводчица из Покровок), нач. полиции. Бартель все оживленно что-то говорил, просил, доказывал. Потом вижу: все идут к двери, от­крывают и предлагают выходить. Никто не осмеливается идти первым. Бартель взглядом сказал мне: «Идите». И я первая пошла, взяв за руки стариков, Соню с Галочкой.

Несколько дней хлопцы не приходили ночевать домой, а жили у Лещуна. На работу ходили. Начальником их был Левкович Иван Владимирович, который имел связь с партизанами. Они отды­хали у него, возвращаясь с подрыва железной дороги, — это Осиповичи. А жил он хуторянином. Впоследствии его и всю семью угнали в Германию, дом и все строения уничтожили.

По заданию партизан работала в комендатуре уборщицей Федорович Лёдя Юльяновна, комсомолка. Там был офицер Шмаус и охрана. Часто навещали наши подпольщики, и Шмаус играл на цитре песни, и в том числе «Интернационал». С его помощью были поставлены в охране свои люди. Партизаны бригады Пархоменко подошли в назначенный вечер, унесли автоматы, ящики с патронами, гранаты. С ними ушли Ледя и Шмаус. Перенести все это помогали наши подпольщики, в том числе и Шуст, Кремнев, Корнеев, Лопатин, Евнушков, Коваленко, Женя и Саша [Адамовичи], Бардановский Янэк. Чернявские хлопцы патрулировали, чтобы, в случае чего предупредить. Устроили танцы в одном из ближайших домов. Музыка была маскировочной. Перенесли через шоссе почти около дворов Глуши, вернулись, и только улеглись, вдруг кто-то стучит в окно. Открываю. Заходит знакомый полицейский, который жил напро­тив. Без спроса входит в комнату, первую, где спал Петя с се­мьей (а он еще не уснул даже). И спрашивает: «А где ваши, Петя, Женя, Саша?» А я в ответ: «Спят. Вот Петя, а в спальне — Женя, Саша». И прошел даже туда, но из них никто не отозвал­ся. Тогда он и говорит: «А вы знаете, что в поселке натворилось? Подошли партизаны к комендатуре, где Шмаус, связали, с кляпами охрану, обезоружили, увезли Лёдю, Шмауса, унесли все оружие». Тут мы услышали беготню на улице, крики. И так до рассвета. Назавтра наехали каратели. Допросы. Взяли отца Лёди. Допрос. Расстрел. И еще несколько человек тогда рас­стреляли: Корбута, Бычковского, Долгого — донесли, что они коммунисты. Подозрительных лиц допрашивали в комендатуре. Пытки применяли в основном полицейские.

Был сбит самолет в 1941 г. Экипаж самолета, и в том числе женщину-врача пытали жестоко. Стоны и крики слышны были в ближайших домах. Был пойман партизан Шардыко Роман. По­том пытали еще одного партизана — тащили за ноги веревкой вдоль шоссе по всему поселку, избивали, заставляли мирное население созерцать это. Замученных выводили в лес за посел­ком и расстреливали. Там же и евреев.

Как-то несколько партизан наскочили на засаду. Фамилию одну помню крепко — Храпко Никита. Его именной автомат достался Гузикову. Привезли на подводе трупы, остановились напротив волости, тут же рядом и комендатура, аптека, и очень издевались над трупами. Я подошла и сказала: «Вот беднень­кие дети. Каково матерям!» И оказывается, в этой толпе был живой партизан, и сказал о моих словах Кучугуре. Он при пер­вой встрече со мной и говорит: «Вы себя не умеете вести, мо­жете вызвать на себя подозрение, раз благоволите к партиза­нам. Должны иметь выдержку и напускную жестокость, хотя бы словами».