Поездка с Сыроквашиным С. В. — [нач. штаба бригады]. Пос­ле ранения лежал в санчасти, потеряв много крови. Врачи оп­ределили: начальная форма туберкулеза. Кашлял изредка с кро­вянистым выделением. Решили срочно отправить за линию фронта. На вопрос, кого из медработников послать с ним, он ответил: «Анну Митрофановну». Добирались до аэродрома с адъ­ютантом Жоркой Оськиным на подводе, а Сыроквашин — на легковой машине, присланной из штаба соединения. Поселили нас в чистой просторной комнате в одном из домов д. Поречье, прикрепили дойную корову, обеспечили нужными продуктами, прикрепили девушку в помощь. Готовили еду разнообразную и свежую на треножке железной над специальным деревенским каминком — так назывался. Аппетит у больного отсутствовал, появилась апатия к жизни — видимо, из-за диагноза. Не я ему сказала, он сам понял со слов врача Швеца из Минского соеди­нения. Благодаря моему умелому внушению, что эта болезнь не опасна и что излечить ее поможет он сам, выполняя назна­чения врачей. А помощь его — это кушать все приготовленное, да и почаще, не падать духом и т.д. То ли мое внушение, то ли уход, забота, втирания в бок прописанных средств, лекарства, свежий воздух — все это дало положительные результаты, и вскоре наступило улучшение. Стал поправляться, появился интерес к жизни (мне почему-то казалось, что он думает о самоубийстве, я даже пыталась прятать личный наган). Но моя боязнь была напрасна.

Приезжали проведывать, начальник соединения. Врач не оставлял свои наблюдения. И в последний раз проведав, стали восхищаться его быстрой поправкой. Врач приписывал только себе его выздоровление, но Сергей Васильевич, не кривя душой, сказал: «Милае мои, я считаю, что все же первая заслуга Анна Митрофановны, ее уход поставил меня на ноги. Конечно, вам тоже я благодарен». Вскоре мы вернулись в отряд, и С. В отозвали в тыл, в штаб партизанского движения, который находился в Ново-Белице.

Написала письмо в Казахстан [сестре] Ольге. Адрес наш был «Москва, бр. Пархоменко, отряд К.». Оля в ответ пишет: почему не добираетесь к нам, от Москвы ведь недалеко. А написанное мною, что сижу на пенечке и пишу, им невдомек, да и знали они про партизан смутно и относились к ним с недоверием.

Отряды двинулись на встречу с частями Красной Армии. Это 6ыло в расположении деревень Ковчицы, Слободка Паричского района. Медработники Сорокоумов с Надеждой Денисовной, Дора, Вера Романенко, Лида Сакович ушли с боевыми единицами. Я осталась при санчасти на расстоянии 70-ти киломеров от Ковчиц. В это время к нам прибыл врач Фолилеев Юрий Влад., и мы, оставшиеся, Паша, Лена, Лариса, работали под его руко­водством. Две недели длилась канонада в направлении Ковчиц день и ночь. Я не спала, все прислушивалась к гулу. Там ведь были мои сыновья и все наши. Потом стали добираться остав­шиеся в живых, раненые, с отмороженными конечностями. Среди таковых были бойцы Красной Армии. Помню случай, когда ампутировали обе отмороженные ступни мальчику с 1924 г., москвичу. Я ассистировала хирургу. Все время мне мерещились сыновья, что, может, и им где-то отрезают ножки, и, не выпол­нив обязанность до конца, потеряла сознание. Было много ти­фозных больных как среди партизан, так и среди бойцов Крас­ной Армии. После Ковчицкого боя всем медработникам и обслуживающему персоналу были сделаны прививки, получен­ные из штаба соединения. В землянках топились печки беспре­рывно Выполняли эту работу сами же мед. дежурные. Больные ничего не ели. Мы собирали из-под снега клюкву и само растение, заваривали, и этот налиток больные пили с удоволь­ствием, правда, без сахара. Бойцы достали котел, в котором обрабатывали одежду от вшей.

В течение трех месяцев по одному добирались раненые, больные к партизанским лагерям. Многие ушли за линию фрон­та. Много было убитых, попавших в плен. Лида Сакович, проле­жала трое суток на поле боя между убитыми Новицким и Вышковским, они оба были в кожухах, и благодаря этому она не замерзла, однако вернулась в отряд с резкими нарушениями психики. Она три недели добиралась к лагерю.

Жени и Саши все не было. Про Сашу говорили, что перешел линию фронта, а про Женю Рябушкин сказал, будто видел, как наехал танк на ту траншею, где он был и другие. Вот его слова: «Да, жаль мне Женю, ведь его раздавил танк». Я в это время была в землянке командира Шприго у его жены Нади. Передо мной все закружилось: траншея, Женя, танк. Надя говорила, что я дико вскрикнула и упала. Меня перенесли в санчасть. Опомнилась назавтра. Вижу: сидят около меня Юрий Владими­рович, Лена, Паша. Я все вспомнила. Мне опять плохо стало. Несвязно говорила, глядя на их беспокойные лица, мне каза­лось, что я сошла с ума. И помню, и мне повторили Лена, Паша, что просила Юрия Владимировича пристрелить меня, если я точно сошла или сойду с ума. Отошла. В каждом встречном бойце видела Женю, Сашу; избегала людей, зарывалась в чащу леса, садилась на пень, лед таял от моих слез. Девочки, бойцы искали, находили, уговаривая, отводили в землянку. Охватыва­ла надежда на встречу. И благодаря этому и чуткому отношению окружающих жила, работала ожесточенно.

Бойцы очень внимательны были. Все страдали без соли. Но каждый из них, кто имел соль, придя с боевой операции, при­носил мне щепотку и каждый старался сказать теплое слово, и каждый добавлял, зная, не зная: «Да ведь Саша за линией фронта, а Женя мобилизован в армию». То, что он раздавлен танком, никто не подтверждал, и все возмущались и порицали Рябушкина. Дошло до того, что заставили его идти ко мне и опровергнуть сказанное. И он пришел, когда я еще была боль­на, своим наглым отсутствующим взглядом стал говорить об­ратное, что, мол, я не точно видел и т. д. «А за что же вы меня так беспощадно убили?» Юрий Вл[адимирович] особенно его отчитывал за жестокость.

Окружение. Срочно собрались и двинулись за Арессу, че­рез Красное озеро, Комар-Мох, до деревни Малын и дальше. На подводах ехали больные и раненые. За это время не пришлось отправить никого за линию фронта. Часть больных была в лагере, а часть в д. Медухово. И вот все отправились. После боя у Ковчиц к нам попал чех, который гадал на картах. Все, не исключая командиров, гадали у него. Мне лично он не сказал правду, говорил, что семьи у меня больше не будет — нет в живых. А вот бабушка, мать Максима Болбаса разгадала мой сон и предсказала обратное.

Опишу этот сон, очень он интересный.

...После боя, сижу я одна. Вдруг вижу: идет во весь рост Кричевцов П. И., в той же шапке, в той же поддевке, в которой был арестован, несет круглую булку хлеба, подошел, положил мне на колени и, не сказав ни слова, ушел обратно. Проснулась и пошла к бабушке, а она и говорит: «Если мертвый дал целую булку хлеба, значит, вся семья соберется». Так и получилось, не отрезался ни один ломоть.

Второй сон тоже разгадан ею. Будто еду я в санях без ло­шади и безо всего. Чистое поле и ясное голубое небо. Вдруг спускаются передо мной три нитки, и стала я вить в клубок только две нитки, а потом присоединилась сама собой и третья... Раз­гадала так: сперва узнаешь про двоих, а потом про третьего. Так и было. При встрече с Антоном узнала о Мише и Саше, а гораздо позже о Жене.

После этих снов и их разгадки надежда на встречу не угаса­ла. Все жили надеждами, предчувствиями. Опишу предчувствие комиссара Буянова П. Н. Не доезжая д. Жалы у одной больной открылось носовое кровотечение. Нужен был покой хотя бы на время. И вот мы заехали в крайнюю хату. Я уложила больную на постель, положила холод и затомпонировала. Выжидаю. Ко­миссар, проезжая мимо, увидел подводу санчасти и тоже за­шел узнать, почему остановились. Я ему объяснила. Он сел за стол, облокотился и долго о чем-то думал. Лицо такое печальное-печальное. Потом вдруг быстро достал кусок бумаги и ка­рандаш и стал писать. Потом говорит: «Анна Митрофановна, подойдите ко мне». Я подошла. Он подает мне этот листок и говорит: «Вот адрес моей сестры и моей жены. У меня три сына, меня скоро убьют, а вы, если останетесь живы, сообщите им». Меня очень поразило сказанное, а особенно его лицо и голос, и, потеряв дар речи, не сказав ни слова, я взяла, и все присут­ствующие были так ошеломлены, что тоже молчали. Сказав это, встал, вышел быстро и уехал. Правда, около порога повернул­ся лицом, сказал: «Не задерживайтесь».

Добрались до Красного озера через топкие канавки, пере­кладины были скользкие, обувь — лапти из сырых кож, опорой служили длинные шесты. Но все равно я поскользнулась и по­грузилась в жижу. Бойцы подали мне два длинных шеста, выта­щили, а я все судорожно держусь за них. Они смеются: «Ос­тавьте, вы уже спасены». Помогли слегка обмыться и пошли дальше. До этого мы несколько дней не ели. В гражданских лагерях нам дали крупы пшенной. Набрав котелки, попытались варить, но сопровождающие нас самолеты не давали возмож­ности разложить костры. Раненых несли на носилках самодель­ных часто меняясь, так как все были измучены, без еды и от­дыха. Добрались до озера. Коваленко Миша где-то нашел лодку, законопатили ее, и он один перевез всех больных на другой берег, т. е. в Комар-Мох. И, какое счастье, бомбили, но не по­пали. Здоровые перешли по топкому болоту. Шли не гуськом, а врассыпную. Это болото засасывало, — помощь оказать невозможно. Шли без шума и разговоров. Каждый был под таким напряжением, страхом... Ступая осторожно и следя за своим шагом, выбрались, ступили на твердую почву и все как один свалились в мягкий, как перина, мох. Это было неописуемое блаженство. Отдыхали несколько часов, вернее, ночевали. Комары кружились, как облако, не щадя, выпивали из нас последнюю кровь. Неба не видно было даже днем. Белорусы переносили легче, но другие очень тяжело — стали опухать. Соли не было. Двигаясь по болотам, находили залежи удобрений, заливали водой, раствор этот сливали, выпаривали, и оставал­ся белый осадок. Не чистый вкус соли, но все же. Но не всегда удавалось выпарить. Костры не разжигали из-за самолетов, которые «сопровождали» нас. Почти у всех на теле стали появ­ляться сине-багровые пятна. Тошнота, слабость неимоверная. Вот почему приходилось одного больного нести четырем чело­векам. Перешли Арессу и остановились в д. Сковшин-Полесье. Расположились на отдых. В первую очередь привели в порядок больных, раненых, так как сообщили, что скоро придут само­леты. Сюда самолеты привозили медикаменты, боеприпасы, тол, привезли несколько парашютов, из которых мы делали перевя­зочный материал, и забирали всех наших больных. В Сковшине нас очень часто тревожили немцы, полицейские. Бойцы груп­пами ходили на боевые задания. И вот на одном из боевых заданий группа наших проходила мимо кладбища, а там была засада немцев, полицейских, и были убиты: Цариков — коман­дир, Буянов — комиссар (предчувствие его сбылось), началь­ник штаба (забыла фамилию) и еще кто-то. Они в группе шли первыми. Трупы были взяты с поля боя через несколько дней. Бойцы тихонько подобрались и, опасаясь, что трупы могут быть заминированы, к каждому за ноги привязали длинные веревки, отползали и потихоньку сдвигали с мест. Похоронили всех в одной могиле в гробах, был траурный митинг и море слез.

Вот тут, в Сковшине, я и узнала про Женю, что он в плену и больной, находится в Старых Дорогах, С ним были Шуев, Сакович и другие, они были здоровы и совершили побег. Вскоре к нам прибыл врач Арбузов, который работал в Глуше, и пере­дал, что до Ельницкого дошли слухи о Жене. Он поехал, чтобы учинить над ним расправу, но в списке такой фамилии не ока­залось, он числился под другой фамилией. Надежда на встречу укрепилась. Правда, тяжелая. Что такое плен, мне известно было. Надежда была на то, что после выздоровления они тоже сдела­ют побег...

Из Сковшина мы двинулись дальше к Старобину. Распола­гались в шалашах. Боевые группы по-прежнему ходили на опе­рации, подрыв железных дорог и т. д. Наконец произошла встре­ча с Красной Армией. Сколько слез, сколько обьятий — не описать. Я очень, очень плакала. И один из командного состава подошел и спрашивает, что эта женщина так горько плачет. Ему сказали; «У нее два сына не вернулись из боя». Добрались до Слуцкого района, и всех нас без исключения, согласно распо­ряжению из штаба соединения, оставили на отдых по деревням. Санчасть расположилась в д. Брянчицы. Прикрепили нас на готовое питание. Была очень славная семья из трех человек. Посадили нас за стол, уставив его всякой едой. И соль в ма­ленькой солонке. Первое, что мы взяли — это хлеб, густо по­сыпав солью. С каким удовольствием мы проглотили эти кусоч­ки. И, глядя друг на друга, сказали: «Какая благодать! Еще бы».

И я, самая смелая, обратилась с просьбой, вернее, с вопросом: «Бабушка, есть ли у вас еще соль?» — «Есть, есть, дорогие детки, сколько хотите!». — «Так мы просим вас подавать в мисочке». И недели две ели прямо ложками. И потом зеленый лук. Садились около грядки, взяв по куску хлеба, густо посы­пав солью, рвали зеленые перья и ели, пока не насытили исто­щенные организмы.

Вот тут, в Брянчицах, я узнала про мужа и сына Сашу. Как-то я пошла через улицу за водой, глянула влево и вижу: идет Рая, девушка раненная в голень, ходившая в санчасть на пере­вязку. Идет, улыбается, а с ней рядом идет высокий военный. Ну, думаю: «Рая уже с солдатом познакомилась». Я пошла, набрала воды, возвращаюсь к санчасти, смотрю: Антон! Боже! Что, откуда? Ни слова — парализовало речь, только слезы ручьем. А он: «Не плачь, кроме себя, я принес тебе вести от Миши, Саши». Целует меня, подает письма. Миша через Олю списался с Антоном и Сашей. Сколько радости! Вот и сон в руку: вила клубок из двух ниток, про двоих сразу и узнала. На радостях собрались бойцы, и тут организатором оказался Миша Коваленко. Достали водки, и даже подошел комиссар Храпко, я ему и показываю письма, а он ведь когда-то напугал меня там, что, мол, ваш муж — доброволец, находится на службе у нем­цев, написал в Глушу и даже выслал пропуск, чтобы и нас к себе взять. Это такое выдумать! И сколько страха я и дети набра­лись тогда, боясь, что с нами расправятся, как с предателями. Я попросила Голодода — а он был тогда командиром, — что­бы создали группу из разведчиков, взяв с собой и Женю, схо­дить в Глушу и разузнать об этом. Так и сделали, сходили, и ложь эта не подтвердилась. Но все же тень легла... А как Ан­тон нашел нас? Он был в авиачасти, и вот, двигаясь на Герма­нию, они недалеко остановились от д. Брянчицы, и боец, това­рищ Антона, зашел в один из домов ближайшей деревни, а там, в этом доме, был наш партизан Ларионенко. Они разговорились, и оказывается, товарищ Антона знал, что его сестра — партизанка и что в пути по Белоруссии спрашивал про нее — заезжал в Глушу, а там ему сказали, что, судя по слухам, ее убили.