И вот через несколько дней кто-то им донес, что партизаны приедут за мукой на мельницу в Дойничево, а это партизанам иногда удавалось. Это ведь только 3-4 км от гарнизона. Кова­ленко сообщил мне время, когда немцы с полицейскими долж­ны засесть в засаду. Я ночью взяла банки кровососные, пошла к Лещуну под видом, что к больной (если меня остановят), со­общила Лещуну, а он пошел с этим заданием в Дойничево и предупредил об угрожающей опасности. Там тоже был связной нашего подполья мельник Рубеж. Шла обратно через лес но­чью, конечно, уложив жену Лещуна в постель, поставив банки, а вдруг встретят и проверят: «больна ли в самом деле?» И на сей раз бобики прошлись и вернулись ни с чем.

Работало нас несколько семей. То ли благодаря нашей ос­торожности, то ли потому, что по заданию работали несколько человек полицейских, которые были почти в курсе всех дел, а особенно отличался всеведущий Коваленко, да и переводчик Бартель был наш сторонник, лично меня он предупреждал все­гда и обо всем. Я, в свою очередь, информировала других, не выдавая Бартеля, его необходимо было оберегать. Шурин его — муж родной сестры, мельник, все же был уличен предате­лем, взят и повешен в Старых Дорогах — Бартель ничем не мог помочь. После этого случая стали следить и за ним. А Рубеж, как истинный патриот, не выдал никого. Правда, был еще взят коммунист ветеринар Кричевцов Павел Иванович, а выдал его родственник жены, указав, что он коммунист, передает медика­менты партизанам, часть которых берет на ветеринарном пунк­те, а то и у заведующей аптекой Адамович (так в заявлении и было указано). И во время пыток, и при допросах пытались узнать истину, но он, не выдав никого, — был повешен. Он был связан и с бобруйскими подпольщиками, они тоже очень боя­лись за свою участь, как, например, Филипчик Анастасия Гри­горьевна, Дятлова Надежда Денисовна, зав. бобруйской апте­кой. Как-то ему (Кричевцову) удалось предупредить, через девушку из поселка Глуша Вышковскую-Захарчук Настю, в то время она тоже была арестована, чтобы при встрече с Адамо­вич сказала, что она есть в заявлении, но он ни единым словом не выдал ее. И погиб как патриот.

Кроме основных связных по доставке медикаментов, а именно Кричевцова, Горбеля Александра, Горбеля Михаила, Рыбак Марии, Комаревич, Лещуна, Шуст Софии Митрофановны, Жа­риковой Зинаиды Митрофановны — моих сестер (они работа­ли в аптеке и амбулатории уборщицами), группы других отря­дов посылали с требованиями и не знакомых нам людей. Из деревни Тарасовичи Осиповичского района прислали не извес­тную мне женщину с требованием. Она зашла в аптеку, показа­ла написанное. Я прочла и уничтожила, так как обнаружила на улице подозрительного типа. Конечно, мне пришлось отказать ей. И каково счастье. Эта женщина вышла из аптеки. Ее взял этот тип и повел в комендатуру. Вскоре приходит полицейский и, взяв меня под стражу, тоже повел. Оказывается, эта женщи­на рассказала, что ее заставили партизаны идти в аптеку с бу­мажкой, но заведующая отказала в отпуске и бумажечку порвала. И начался допрос: часто ли ходят такие? Как и что отпускаете? Под конвоем повели назад, в аптеку, взять приходно-расход­ные документы на медикаменты и так далее, проверяя и заодно задавая вопросы, угрожая. И, наконец (кроме коменданта было несколько человек из карателей с переводчиком), один из них так рассвирепел и говорит: «Что с ней чикаться! Раз шлют, зна­чит, что-то есть. Подвесить за ноги, так скажет». И ведут по коридору. Вдруг раскрывается входная дверь, и входит Бар­тель — вмешался смело в эту историю. Вернули назад в каби­нет коменданта — была я в полубессознании. Он [Бартель] им столько говорил, дал поручительство, да ведь и улик-то не было. Это длилось с утра и до вечера. Измученная вернулась — и сотрудники, и домашние с трепетом-страхом ждали меня. На­завтра заходит Бартель и говорит: «Полный надзор не только за аптекой, но и за вашим домом». Потом заходит полицейский и говорит: «А все же я пришел вас арестовать». Я обращаюсь с просьбой — разрешить попрощаться с родными. Конечно, я очень побледнела и пошатнулась в сторону, а он, подлец, засмеялся и говорит: «Не волнуйтесь, я пришел предупредить, что­бы в квартире на ночь не закрывали ставни. И второе: одолжи­те мне денег». Я спросила, сколько, и дала. Конечно, он мне их не вернул.

И вот с этого дня дом и аптека стали бельмом для полицей­ских. Ни днем, ни ночью не было покоя. Были поставлены пат­рули. В доме почти не зажигался свет, так как неоднократно слышался шорох под окнами. Боялись спать на кроватях, все ложились на пол. Дверь к соседям Савицким открыли, и две семьи для смелости сообщались днем и ночью. Семья эта тоже работала подпольно: отец, мать и два сына. Вместе мы и ушли. Савицкого-отца потом поймали в д. Малыне и сожгли с многи­ми другими партизанскими семьями, как-то: семья Коваленко из десяти душ, семья Новицких и много других. Сын Гриша погиб, а Сеня жив. Мать уже умерла.

Заходит как-то начальник полиции Гузиков с немцем. Это было утром. Вся семья была в сборе. Женя, Саша, Петя соби­рались на работу на шоссе. Работали по заданию партизан, записывали, вернее, вели учет передвижения войск, прислуши­вались к разговорам немцев, полицейских, снующих вдоль шоссе, и разных предателей, собирали патроны, гранаты, и все это передавалось по назначению. С ними работал Погоцкий Казик, который, начиная с утра и все свободное время, просиживал у нас. И вот Гузиков зашел и говорит: «Посторонний, выйди». Потом, обращаясь ко мне: «Я пришел арестовать вашего шури­на. Он — коммунист и подпольщик. И сделать обыск». Я, конечно, начала просить, умолять: «Не делайте этого, вспомни­те, как вас когда-то спас Михаил Осипович от смерти. Ведь он сидел у вашего изголовья и дни, и ночи. Спасите и вы нас. Да и за что это все, да и кому нужна наша гибель?» И горько пла­кала. Немец был, судя по лицу и по обращению, человек, я заметила на его глазах слезы, и Гузиков сжалился и на сей раз. Не арестовал его, уходя, сказал шурину: «Будьте осторожны в выборе себе друзей», — указал жестом на то место, где сидел Погоцкий. И ушли. Что делать? Прежде всего я посылала упреки Шусту; «Я же тебя просила, не доверяй Погоцкому». Он не нравился своими навязчивыми посещениями и вопросами с ехидством. Подружился с дедушкой и вел разговоры полити­ческого характера, но дедушка был хитер, да он и не знал о нашей работе.

После визита Гузикова встречаю Бартеля. И что же, сегодня на рассвете приходила Погоцкая к Гузикову на квартиру и рассказа­ла обо всем услышанном от сына о Шусте. Бартель сказал: «Не­медленно пусть уходит». И вот я, не откладывая, сейчас же устро­ила им семейный скандал, чтобы уходили из дому жить к другим. Конечно, это игра была опасная. Они тут же с ребенком перешли к Горностаю, так как на него тоже было сказано Погоцкой. И им немедленно нужно уходить, сегодня же. Днем я встретила бурго­мистра (который благоволил ко мне как жене врача, который ког­да-то спас его дочь, и на все доносы на меня он категорически отвергал и защищал: «Не поверю, чтобы такая нежная, благород­ная женщина была связана с бандитами».). Я со своей стороны поддерживала с чисто женской хитростью дружбу с ним и его семьей, и это мне удалось до конца. Да и с другими, подобными ему. Надвигающиеся опасности (о которых уведомлял Бартель, Коваленко) я обезвреживала умело, тактично, не унижая своего женского достоинства. У меня, на всякий особый и несхожий слу­чай, моментально созревали ходы и уловки и всегда кончались благополучно. И вот при встрече с Ельницким, заплакав от души, обратилась за советом, так и так, пало подозрение на шурина, но он ведь не виноват, да и откровенно говоря, он мне чужой и т. д. «Я устала от забот и со своей семьей и его выгнала из своего дома. Как вы думаете, я правильно сделала? Пусть поживут сами». А он в ответ: «Конечно, правильно. И не плачьте, и не волнуйтесь». А вечером того же дня зашли поверенные полицейских узнать, что делается у Горностая, а они как ни в чем не бывало, готовят ра­створ на самогонку — значит, все нормально. Это была маски­ровка, так как уже сообщила я Лещуну. И он подъехал к утру, уса­дил женщин и детей и помчал в Старое Село Осиповичского района, в бригаду Шашуры. Шуст, Горностай пошли пешком, оставив в дверях записку: «Мы ни в чем не виноваты, но благодаря ложному доносу Погоцкой уходим».

Утром, не спавши ночь, я встала, затопила печь, вдруг стук в дверь: «Войдите!» Заходят Ельницкий и полицейский: «Мадам, вы знаете, где ваш шурин?» А я в ответ: «Он не живет у меня — живет у Горностая». — «Так они же ушли в банду». Я дико ужаснулась от неожиданного страха: «Ах, он сякой-такой, по­губит сестру, девочку и нас! О Господи! Что же с нами будет!» и т. д. Давай причитывать, до истерики. Бургомистр, полицейский стали меня успокаивать, говоря: «Не волнуйтесь, пока я во власти, вас никто не тронет».

Через несколько дней открывается дверь, заходит Гузиков, выпивши. Я его пригласила сесть. Он и начинает мне объяснять, что я ему нравлюсь и т. д.. и если я ему отвечу взаимностью, он будет охранять, так как за мной приказано строго следить. Ответ он ждет в ближайшее время. И я сейчас же пошла к Бартелю, все ему рассказала, просила совета, а он: «Посмотрим, если еще придет, будут приняты меры через коменданта». Приходит с полицейским, пьяный, с автоматом. Сел в первой комнате, а в спальне были Зина, Ивановская Галя, в третьей комнате — старики Савицкие. «Вот я пришел за ответом. Если нет, я вас выдам, я подложу оружие, листовки, сделаю обыск, и мне поверят, но не вам». Я сказала: «Нет, этого никогда не будет. Пойду под расстрел, виселицу, но не быть по вашему». — «А детей ушлют в Германию», — добавляет. Стал вертеть автоматом, взятым от убитого партизана Храпко Никиты, автомат был именной. Прошу второго полицейского увести его, и он с большим трудом увел. А угрозы сыпались еще и с улицы. Чуть свет, назавтра пошла к Бартелю и вместе с ним в комендатуру. От чистого сердца выслушал меня комендант. Да и мы уже были почти знакомы, сидели рядом на свадьбе у начальника полиции, он мне показывал фото своих детей, я восторгалась ими, и он говорил: «Не будь войны, я бы был с ними». Был очень внимателен, тактичен за столом. И на сей раз, глядя на мои страдальческие слезы, на мое откровение, что лучше уйду в лес, чем стать близкой Гузикову, рас­сказала про его угрозы подложить оружие, листовки, дабы погу­бить. а вернее, цель у него — обогатиться добром, ведь оно же вам, немцам, не нужно, а эти предатели, подонки на все способны за тряпье, и вы им верите. А он покрутил головой и говорит: «Nein». Выслушав и успокоив меня — отпустил.

В тот же час вызвал Гузикова, посадил в карцер, на холоде, там он заболел воспалением легких, а после болезни поклялся перед начальством, что выведет меня на чистую воду. Бартель предупредил и посоветовал не попадаться на глаза, а надзор за мной остался.

II

Гонят пленных из Бобруйска. По дороге убивают беспомощ­ных. Есть и теперь братские могилы пленных около Каменки, в Богушовке, в Глуше. Ждем. Собралась толпа. В основном женщины с узелками продуктов. Стоим все вдоль шоссе, напротив аптеки и дальше. Морозно-снеговая слякоть. Движутся, как тени, по обочине. Красные, здоровенные полицейские, немцы. Обращаемся с просьбой разрешить отдать каждому по узалку. Не забыть до смерти эти жадно голодные глаза, вид мучеников, полуголых. Не разрешают. Толпа в недоумении. И в один миг бросили в толпу свои узелки. И, о ужас! Люди-полутрупы бросились подымать. На них посыпались удары палок, стрельба. Предсмертные стоны, душераздирающие крики, кровь ручьями. Оставшихся в живых загнали на край поселка и на улице держали, пока не вырыли себе землянки. Вот они оставили их там жить и стали посылать на работы. И потом дают распоряжение, что приведут больных в амбулаторию, и надо выдавать лекар­ства за счет волости. У меня сейчас же созрела мысль пригото­вить еды. Обратилась к работникам, знакомым женщинам из деревень и местным. И кто что принес: соль, сахар, вареный картофель и т. д. Раздачу взяла на себя. Первый день и в пос­ледующем приводили по 30 человек, всех заводили из амбула­тории в аптеку, в ожидальню. Приготовив всем лекарства и, отпуская, каждому одновременно вручала пакетики с продукта­ми. Первый — получив, в недоумении дрожащими руками схва­тил, разорвал и с жадностью глотал без разбора. И вся толпа всколыхнулась с ревом, думая, что только ему. Поднимаю руки с умоляющим жестом, прошу: «Дорогие мои, всем-всем будет». И все словно омертвели, стали послушно подходить и брать. Сколько слез, сколько радости, благодарности излили мне. Я вместе с ними плакала, они бросались целовать мне ноги. И так ежедневно посещали около месяца. Сопровождал всегда один патруль. Правда, иные ворчали, но мои предварительные просьбы осаждали их пыл. Да я им всегда давала по сто граммов дре­весного спирта — доставала для дела. Правда, один был, ко­торый не поддался моим просьбам и стукнул прикладом по стеклянному барьеру, изрыгая ругательства. Молодой полицей­ский. Я встала перед ним, не боясь, страха на моем лице за все время никто не видел в такие критические минуты. Меня учил Бартель смотреть прямо в глаза, без признаков страха. Я сло­жила руки на груди, вперилась глазами в его лицо и говорю: «Как вам не стыдно. Я же ваша мать по возрасту. Опомнитесь». Он отвернулся и, прикрикнув на военнопленных, увел их.

Была договоренность с одним из военнопленных, что сыно­вья мои и другие, идя на работу, будут оставлять на обочине в определенных местах свертки с продуктами, а главное со­лью, махоркой. А доставали табак в селах. И так продолжалось, пока был лагерь военнопленных. Часть из них ушли в партиза­ны, через посредство наших подпольщиков, часть умерли, часть вступили в добровольческую армию (хотя не все из них были добровольцами), чтобы убивать своих! Вот характерный случай. Женя из Ковчиц попал в плен. Не только он, много и других партизан и бойцов Красной Армии, так как воевали вместе после соединения. И вот Женя и один лейтенант попали в тифозный барак. Как их лечили и как их кормили, это Богу известно, но среди обслуживающего персонала оказалось два добровольца из бывших воен­нопленных, кото­рых кормили, и они меня называ­ли «сестричка». Больным тифоз­ным давали хлеб, но они не ели, куски хлеба суши­ли и складывали в мешок. Женю они узнали и не выдали, что он партизан. После кризиса эти доб­ровольцы вручили собранные ими сухари и подкармливали, чем могли, вдобавок сказав Жене: «Мы не забыли, как нас корми­ла сестричка — твоя мама, да и ты вместе с ней».