Анна АДАМОВИЧ

И ТАК БЫЛО КАЖДЫЙ ДЕНЬ

Записки Анны Митрофановны Адамович, матери писате­ля Алecя Адамовича, не предназначались для печати. Перед автором стояла простая цель: рассказать, по возможнос­ти, подробнее о годах подполья и партизанской борьбы, о людях, с которыми довелось вместе воевать. Перенести на бумагу то, о чем не однажды рассказывалось и вспоми­налось. В том, что замысел осуществился, несомненна роль самого Алеся Адамовича: не так легко неискушенному в литературном творчестве человеку взяться за перо и опи­сать пережитое в годы Великой Отечественной войны. Именно он настоял на общей значимости личного опыта, убедил в его особой ценности. Увы, понятия «магнитофон­ная литература» тогда еще не существовало! Тем доро­же и понятнее написанное неопытной рукой.

Из автобиографии Алеся Адамовича известно, какую роль в создании его романов «Война под крышами» и «Сыновья уходят в бой» сыграла мать Анна Митрофановна. «Оказа­лось, — отмечал он, — что я даже собственную мать по-настоящему не знал. Любил — и только. А как человека увидел и понял, когда началась страшная жизнь. Если мне что и удалось в романе «Война под крышами», то это по­тому, что раньше эту книгу мать написала собственной жизнью». И именно образ матери сильнее всего впечатля­ет в романе, потому что в годы войны не было ничего страш­нее, чем лицо матери, на глазах у которой убивали ее де­тей или ее дети воевали, а значит — тоже убивали. Это ощущение ярко выражено в эпиграфе к роману, в словах, ставших общеизвестными: «У войны не женское лицо. Но ничто на этой войне не запомнилось больше, резче, страш­нее и прекраснее, чем лица наших матерей».

Личный опыт подростка-партизана Алеся Адамовича обогащался за счет «семейной» памяти, когда потрясающие подробности, фамилии, даты, места боев, события вспоминались и уточнялись вместе с матерью Анной Митрофановной, старшим братом: Женей — Евгением Михайловичем, дядей Антоном — Антоном Митрофановичем Тычиной, тетками — Софьей Митрофановной Шуст и Зинаидой Митрофановной Жариковой. А кроме того еще были «отрядные» воспоминания, когда на традиционных партизанских встречах собирались оставшиеся в живых друзья по борьбе с фашизмом (имена многих из них названы в записках А. М. Адамович) и совместно воссоздавали с разных точек зрения объективную картину происходящего. Именно это — личная точка зрения не только непосредственного, но и одного из центральных участников события — и вызывает особый интерес к повествованию.

В финале романа Алеся Адамовича «Сыновья уходят в бой» приводятся (по памяти, потому что текста записок еще не существовало) отдельные фрагменты «внутренне­го монолога» главной героини Анны Михайловны Корзун, прототипом для которой послужила Анна Митрофановна Адамович. У читателя, знакомого с творчеством писате­ля, есть возможность сравнить документальные воспоми­нания и художественный текст и сделать свои выводы. У каждого способа воспроизведения действительности есть свои преимущество. Очевидно, и недостатки, которые, как известно, являются продолжением преимуществ.

Михась ТЫЧИНА

I

Началась война 22-го июня, а 20-го были получены медицин­ские товары и много перевязочного материала в аптеку. 22-го утром я была как раз на аэродроме у Миши, впервые в жизни увидела, как сбрасывали бомбы. Муж меня проводил до центра города, на прощание сказал: «Иди домой и ждите результатов решения, как быть с семьями, у телефона». Дети сидели по очереди, было сказано: «Вот придет за вами машина. Ничего не берите, только оденьтесь». Мы приготовились. Через несколь­ко часов позвонил: мы улетаем, семьи остаются, а вы добирай­тесь к брату Антону, дальше Березины немца не пустят. Уехать нам не удалось, и мы назавтра ушли к Левковичу на поселок.

Часть вещей перенесла в аптеку. Закрыла окна на болты. Оста­лись старики, не захотели к Левковичам — пожалели вещи. Прожили на поселке три недели, наблюдали за движением ма­шин из жита, которое росло вдоль шоссе — двигались медлен­но, как на парад, никого не трогали. Потом поступил приказ всем вернуться по месту жительства, и мы вернулись в поселок. Пер­вое, что я обнаружила — это разгром аптеки: взяты были мои вещи и все аптечное, т. е. хозяйственные товары, перевязочные материалы, нужные и понятные медикаменты, а непонятные высыпались на пол — взяты банки, вообще было столпотворе­ние. В тот же день вызвали меня в волость. Там были два немца, один врач и переводчик: «Мы хотим посмотреть аптеку». Заш­ли, ужаснулись. Прочли оставшиеся штанглазы и ушли, не взяв ничего.

Движение машин стало меньше, а то ведь шли сплошные колонны и днем и ночью. Переходить через улицу было запре­щено.

Жили около шоссе. И вот стали двигаться беженцы — пеш­ком. Ежедневно заходили десятки человек, каждый просил еды, хлеба не было, приходилось вставать в часа четыре и печь ола­дьи, блины. Запасы картофеля были и муки тоже. Отказать в крошке еды невозможно было, глядя на страдальческие лица, в основном женщины с детьми, подростки. И вот однажды вижу — мимо окна кухни прошел дедушка-нищий с сумой, слышно — открыл дверь и не заходит. Я сама открываю кухонную дверь и говорю: «Заходите, дедушка». Встречаю как будто знакомый взгляд, но не узнаю. А он и говорит: «А она по-прежнему гостеп­риимна». Зашел, и оказывается — друг моего мужа, и вообще бывал неоднократно у нас, помню, с собакой-овчаркой. Он не­долго работал директором в совхозе Заволочицы, а потом уехал куда-то. Фамилию не помню — что-то «Денисовское». Разгово­рились — путь держал на Дойничево, т. е. знакомые места. С ним еще был человек, но он его оставил на улице и на мою просьбу зайти и ему, он сказал: «не нужно». Посидел недолго. Дала ему кое-что из еды, пожелал успеха, вселил надежду на скорый ис­ход войны, на встречу с Михаилом Иосифовичем, расспросил подробно о составе семьи, что будем делать и т. д. Конечно, он был послан с особым заданием в тыл врага. Это мои предполо­жения. Провожать на улицу он тоже не разрешил. В последую­щем, мне кажется, этот второй и был тот «Виктор», который вызывал меня в Дойничево и дал мне денег, главное, я не знала его, а он знал все про меня, семью, мужа и т. д. Но это мое пред­положение, так как я ни с тем, ни с другим никогда больше не встречалась и по сей день не знаю, живы ли? Но мне кажется, если бы были живы — дали бы знать о себе.

В октябре 1941 г. состоялась встреча на опушке леса в Дойничеве с подпольщиком по имени «Виктор». Вызвал на эту встречу в район совхоза Дойничево Гутковский Карл. Через него, «Виктора», было получено задание открыть в поселке аптеку. Получила пропуск в комендатуре в Бобруйске, и там через посредство врачей Чайковского и Кавелича, которые возглав­ляли в то время медслужбу в городском управлении, глав. вра­чом полевой комендатуры было подписано разрешение на от­крытие аптеки. Предварительно мною было подписано обязательство не отпускать медицинские и перевязочные мате­риалы подозрительным лицам, т. е. партизанам, а в случае не­повиновения буду караться по закону военного времени. И вто­рое — вести полный учет расхода медикаментов согласно рецептам, выписанным врачами, работавшими в то время. По­лучать медикаменты я была прикреплена к аптечному складу. Список на мед.товары состоял из самого минимального коли­чества, особенно перевязочные материалы и обезвреживающие, как-то: йод, перекись, риваноль и т. д. Работники склада внача­ле были в основном врачи, фельдшеры, военнопленные. Из них запомнились: Сорокин, Мышкин, Цветков. Они очень голодали, как и все военнопленные. Я им привозила продукты, а они мне по силе возможности доставали нужное для передачи партиза­нам (так как сэкономить из получаемого по списку невозможно было). Приходилось покупать на базаре у врачей. Потом врачи-военнопленные были расформированы по лечебным учрежде­ниям. Позже через Кучугуру связалась с аптекой по улице Бахарева. Там работала Дятлова Надежда Денисовна, которая помогала бобруйским подпольщикам (Баглай, Филипчик Анас­тасия Григорьевна). Медикаменты переносила сама, шла в де­ревню под видом обмена вещей на продукты в дни явок. Квар­тиры явок от бригады «Котовского» находились в д. Глуша (Храмеля Владимир), в д. Боярщина (Рыбак Мария Ивановна), в д. Корытное — Катя Самойлович (лаборантка глушанской боль­ницы), в поселке Новинка — Лещун Артем Вас. Квартиры явок от партизан бригады «Пархоменко» — в поселке Ляды (Горбель Александр), в дер. Круглониво (Кричевцов Павел Ив.), в пос. Зорька (Вечера, забыла имя-отчество). Часто ходила вме­сте с Коваленко Мих. Ануфриевичем. Он под видом служебных дел полиции, а я, как и писала, с отрезами материала для об­мена. Однажды ехали с Красной Зорьки на лошади и наткну­лись на засаду полицейских, были обстреляны, пули мимо про­свистели. Коваленко узнал — крикнул: «Что своих стреляете?» Объяснил им причину задержки, а я показала свои продукты.

Запомнился случай явки с шашуровцами. В этот день я и Коваленко были приглашены на свадьбу к начальнику полиции, а нас ждали в д. Глуша. И вот, споив наповал свадебное начальство, нам удалось уйти. Коваленко был музыкантом свадьбы, а я — почетная гостья, и нас очень удерживали. И вот мы идем, волосы дыбом, а вдруг за нами следят, а мы опаздываем, что не положено дисциплиной. Ночь была лунная, подходим к деревне. Нас встречают в маскхалатах партизаны — пароль был «Полина». Отчитали нас как следует. В квартире явки ждали Светозаров, Поляков. Кроме медикаментов я принесла баноч­ку меда, а Коваленко — несколько гранат. Гранаты, тол и мне приходилось носить.

Помню, один раз мы с врачом Костюкевич Полиной несли кроме медикаментов гранаты, тол, переданные нам Коваленко Михаилом. И мы несли их очень осторожно, боялись лишний раз шевельнуться, чтобы не взорвались, потели, охали, пока добрались до Боярщины. Костюкевич по договоренности с партизанами и с разрешения комендатуры — по закону — вскоре была вызвана к больной роженице в д. Забудьки. На обратном пути встретили партизаны, остановили подводу, «стянули с под­воды врача, изругали и повели в лес». Так надо было, ведь ее сестра с семьей жила в п. Глуша. Подводчик, по наущению парти­зан, примчался в комендатуру, в больницу, что, мол, горе ка­кое, взяли врача, избили и т. д. Я, конечно, в курсе была. А попрощались мы с поцелуями и объятиями. Семью не тронули. Она ушла позже с моим шурином Шустом, сестрой и девочкой. Костюкевич погибла, ее поймали, вернее, она была тяжело боль­на, лежала в землянке и во время блокады ее не успели выне­сти, ее замучили, изувечили страшно. Шашура тоже был ранен и покончил с собой.

Еще была связная, очень смелая, исполнительная и наход­чивая. Это Комаревич Ксения Антоновна, учительнциа из д. Забудьки. Она безоговорочно, быстро выполняла задания от отрядов «Котовского» и других проходящих групп.

Лещун Артем Вас. был незаменим своей находчивостью, из­воротливостью, умением подойти, уговорить любого полицейс­кого — это был артист. Вот характерный случай. Комаревич послали со срочным требованием: камфоры в ампулах для ти­фознобольного. Это требование было написано на тонкой бу­мажке и вложено в тонкую стеклянную трубочку, как короткий мундштук. И она эту трубочку вложила, вернее, зашила в ман­жет пальто мехового. Но уже налажена была слежка за людь­ми, которые заходят в амбулаторию и аптеку, а это было в одном здании, и никто не имел права заходить без пропуска коменда­туры. Больной шел сперва в комендатуру. По шоссе вдоль ап­теки патрулировал полицейский. Обойти пропуск нельзя было, да и мы, работники, строго придерживались этого запрета. И вот Комаревич — благо, на тот момент заболел зуб, с флюсом, — наложив теплую повязку, явилась в комендатуру. Ее прове­рили в сущности заболевания и дали пропуск. Она шла мимо окна аптеки, и я поняла, что основной визит ко мне, но зайти невозможно, так как за ней следовал полицейский. Но вдруг полицейский захотел прикурить и остановился около наружной двери входа в амбулаторию. А проходить нужно было через общую комнату-кухню. К счастью, в кухне (это ожидалка) ни­кого не было. Она тут же выдернула мундштук и положила на пол вдоль порога. Ей оказали помощь, и она ушла в сопровож­дении того же полицейского, а я тут же зашла в кухню и обна­ружила нужное, прочла — необходима камфора. Приготовила, заложила, как говорят, за пазуху и жду Лещуна. Я знала, да и всегда так было, шел напролом он. Через час-два вижу: идут по шоссе несколько человек. Присматриваюсь: Лещун, его ве­дут под руки, а он стонет отчаянно, приседая к земле. Напро­тив аптеки его «хватила судорога» — артистически, и он начи­нает молить полицейского: «Братка, не дойду до комендатуры. Разреши сесть на крыльцо аптеки». Полицейский разрешил и даже разрешил врачу выйти и сделать укол морфия. Боль ути­хает, Лещун лежит около крыльца, и опять просит того же по­лицейского разрешить мне положить ему грелку. Полицейский разрешает, и — вот удобный момент, — я одновременно вло­жила в один из карманов приготовленный пакет с камфорой. Спустя некоторое время наш Лещун встал, поблагодарил и даже поцеловал руку полицейскому, сказал, что завтра принесет чет­вертинку.

Таких случаев много было. Как-то на квартире явки д. Бояр­щины у Рыбак Марии Ив. партизанами бригады «Котовского» был вручен сверток листовок и выписка из строго секретного приказа главнокомандующего германскими войсками по особому направлению и в отношении действия облавы, вернее, засад на партизан. И поручено было подложить в кабинет — или рядом — коменданта. Это сделал наш подпольщик Коваленко М. А. Мне без надобности нельзя было зайти. Наутро обнаружили. Были вызваны каратели с собаками. Сделали построение всех полицейских, в том числе и Коваленко и других работников, обслуживающих здание, проверили лиц, приходивших накану­не, и тоже поставили, и собаки стали обнюхивать. Я все это наблюдала от своего дома, а жили мы через дом от комендату­ры. Состояние мое было жуткое — боязнь за Коваленко. И представьте, собаки ни на ком не остановили свой нюх. Была усилена охрана комендатуры. Чтобы зайти, нужно было прой­ти несколько постов, которые обыскивали и т. д.