В благословенный месяц зуль-хиджа 896 года хиджры[253] казанское войско собиралось выступить против ханов Большой Орды. Впервые объединялись в одну большую воинскую силу московиты, касимовские казаки и казанцы. Ханы Большой Орды Муртаза и Сеид-Ахмет со всей своей ордой встали у Ора. Кочевники подтягивали многочисленные силы к перешейку[254], грозя Крымскому ханству вторжением невиданного по мощи и численности войска. Великий князь Иван III направил из Москвы отряды во главе с воеводами, которые не раз показывали воинскую смекалку и отвагу. Одновременно был послан приказ служилому касимовскому царевичу Салтыгану Нурдавлетовичу и казанскому хану Мухаммад-Эмину. Они должны были продвигаться к орде ахматовых наследников и не допустить вторжения в Крым.

Мухаммад-Эмин в эти дни провёл не одно заседание дивана. Двадцатичетырёхлетний повелитель был резок. Не только карачи, но и многие мурзы и огланы были недовольны участием Казани в этом походе. На последнем заседании Кель-Ахмед прямо выказал своё недовольство политикой молодого хана:

– Повелитель, вы приказываете нам идти на своих же единоверцев, с кем наши славные предки составляли единую и могущественную «Техэт иле».[255] И воевать с кочевниками Большой Орды мы должны не потому, что они угрожают нашим границам, а по приказу московского князя! А мы не желаем действовать по указке ивановой, не хотим проливать кровь правоверных в угоду Москве!

– Должно быть, вы забыли улу-карачи, – зло отозвался Мухаммад-Эмин, – кто наш союзник и с кем вы вместе со мной подписывали союзный договор. А там прямо говорилось о военной помощи в борьбе с общими врагами! Сыновья покойного хана Ахмата подобны голодным псам, сколько не бросай им костей, всё мало! Сегодня они угрожают Крымскому ханству, а с крымцами мы – добрые друзья и должны помогать друг другу в беде.

– Вам бы следовало говорить прямо, повелитель, – вмешался в разговор подвижный, как ртуть, эмир Агиш. – Вы желаете помочь своей матери, крымской валиде Нурсолтан.

– Она была и вашей госпожой! – Хан резко соскочил с трона, он едва сдерживал желание выхватить саблю. – Вы не можете отказать в помощи бывшей казанской ханум!

Карачи не подымали глаз, и он видел по их лицам: не согласны, не согласны ни с одним его словом. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, для них всё плохо, на всём они видят печать русского влияния.

Мухаммад-Эмин с трудом заставил себя сесть на место, обвёл всех неторопливым взглядом.

– Войско уже собрано! – произнёс он властно и жёстко. – Я не позволю своим воинам повернуть назад! Через несколько дней они выступают, и никто из вас не посмеет воспротивиться этому решению, если не хотите увидеть московских воевод под стенами Казани.

Карачи переглянулись. Эта была прямая угроза их владычеству, угроза, на которую следовало бы ответить. Эмиры Урак, Садыр и Агиш повернули голову в сторону улу-карачи. Но Кель-Ахмед промолчал, промолчали и карачи, опустили головы. Повелитель вышел из Круглого зала первым, с силой хлопнул дверями, словно спешил отгородить себя от неуправляемых главных лиц ханства.

– Не стоит торопиться, – скрипучим голосом произнёс ширинский эмир. – Мы все достаточно пожили на этом свете и знаем, в столь важном деле, как свержение хана, следует всё взвесить и лишь потом нанести удар! За спиной Мухаммад-Эмина стоит Иван, за нашей – хан Ибак Шейбанид[256] и ногайцы.

– Беклярибек Муса не пойдёт войной против зятя, – прошептал, словно про себя, мансурский эмир Агиш. Прошептал, но все его услышали и повернули в сторону Агиша головы.

Они могли высказывать свои мысли прямо, в этом зале они остались одни. Они, карачи, недовольные четырёхлетним правлением молодого хана. Казанский сеид Мустафа, который колебался в своём решении – на какую сторону встать, на это заседание не явился. Престарелый сеид был болен. Но со временем его преемник мог оказаться сговорчивее. Заговорщиков поддерживало немало огланов, и всё же за ханом Мухаммад-Эмином стояла большая сила, как в Москве, так и в Казани. А теперь и эти слова, произнесённые эмиром Агишем. Ногайский беклярибек Муса, который в своё время заключил договор о дружбе и союзе между Ногайской Ордой и Московским великим княжеством, три года назад отдал хану Мухаммад-Эмину в жёны свою дочь – Айшу. Ногайский правитель был связан с казанским повелителем вдвойне: и общим союзником, и родственным браком. Если Ногайская Орда встанет на защиту зятя беклярибека и хлынет на просторы Казанского ханства, не поможет и войско сибирского хана. А значит, до поры до времени нужно смирить свою гордыню и подчиниться повелителю, выждать удобный момент. Прав ширинский эмир Кель-Ахмед, недаром он провёл столько лет на высоком посту улу-карачи и передвигал ханов, подобно шахматным фигурам. Уже около двадцати лет он держал в своих руках нити всех заговоров и интриг, и сейчас следовало положиться на его опыт старого зверя, неоднократно избегавшего капканов и ловушек.

Хан Мухаммад-Эмин прямо с заседания дивана отправился за город, в поле, где раскинуло свои шатры казанское войско. Ласковый, весенний ветерок с лёгкостью бил в лицо всадника, гасил гнев правителя, и к лагерю он подъехал успокоившись, уверенный в своих силах. Его сторонники вышли на встречу. Они, как и повелитель, были молоды, полны сил и решимости победить, говорили только о предстоящей битве. Хан загорелся их воинской удалью, сожалел, что не может оставить столицу и отправиться вместе со своими друзьями. Они устроились в шатре на разостланных овчинах, испили кислого, пенистого кумыса. Мухаммад-Эмин благодарно смотрел на каждого из них. Вот мурза Имир, он младший брат карачи Садыра Барына, но в отличие от барынского эмира молодой мурза во всём поддерживал хана Мухаммад-Эмина. С ним он был первый и на охоте, и в забавах. Оглан Абаш – знатный воин, непобедимый во многих битвах, настоящий батыр. Стоило только взглянуть на его могучую фигуру, на голову, которая возвышалась над всеми! А беки Алъякши, Бедыр, Акчюра, с ними он водил дружбу ещё в первое своё правление. Ногайские мурзабеки Шагалак и Бурнак прибыли в Казань с его женой – ногайской бикой Айшой, они были обязаны казанскому хану всем: подаренными поместьями и чинами и положением при дворе. Все они были его верными соратниками, и на них он рассчитывал в невидимой борьбе против карачи. Они же, его друзья, возглавили нынче казанское войско, и оставались считанные дни до выступления конной рати на великую битву с кочевниками Большой Орды.

Молодой хан пожелал осмотреть казаков, и военачальники повели его по лагерю. По обычаю, заведённому ещё во времена Чингисхана, осмотр войск перед походом являлся важной и ответственной церемонией. Поначалу перед Мухаммад-Эмином выстроили тысячи лёгкой конницы. Воины эти пришли из Ногайской степи вместе с мурзабеками Шагалаком и Бурнаком, они и командовали стремительными тысячами, основным вооружением которых были лук и стрелы. Повелитель направил жеребца вдоль стройных рядов ногайцев. Одеты они были просто, в кожи и овчины, почти не видно кольчуг и тяжёлых шлемов. Зато подвижны, быстры и отважны. Повелитель отмечал, есть ли у воинов запасные луки и колчаны, насколько остро отточены стрелы. У смуглого батыра-сотника взял лук и стрелу из колчана, прицелился и пустил в лениво махавшую крыльями птицу. Та вскрикнула хрипло, упала у шатра. Ещё долго трепыхалась, подламывая под себя крылья, а хан уже проезжал по другим рядам. Никого не хвалил, но непорядок замечал сразу, строго поглядывал на неотступно следовавшего за ним Шагалака. Тот щурил узкие глаза, цедил что-то сердито сотнику, который ехал рядом. Сотник бросался исправлять непорядок. А повелитель с ногайским мурзабеком следовали дальше. За лёгкой конницей наступил черёд казанских казаков. Этих защищали железные шлемы и кольчуги, здесь сабли считались главным оружием. Кроме того, каждый всадник имел копьё и боевую секиру, притороченную к седлу лошади, лук с полным колчаном и арканы из конского волоса, умело используемые для сбрасывания противника на землю.

Повелитель остался доволен осмотром, но внешне это никак не показал. Воины были готовы идти в битву уже сегодня, но оставались нерешённые вопросы с обозами. Деньги, которые выделил диван, закончились раньше, чем предполагал хан, а обозы так и остались пустыми. Не было запасов продовольствия, не хватало походных шатров. Собрать новый налог? Но Мухаммад-Эмину уже не раз приходилось увеличивать налоги с торговцев, и он отнюдь не прибавлял себе популярности в обширной купеческой среде. Казанцы ненавидели его, называли «грабителем», а он не мог быть для них справедливым и разумным государем, потому что остро нуждался в деньгах, которых всегда не хватало. Мухаммад-Эмин стиснул рукоять сабли, как бы ему хотелось бросить клич и во главе самых отчаянных воинов броситься назад, во дворец, где заседали старики-карачи. Он, не задумываясь, казнил бы всех сопротивлявшихся его начинаниям. Лишил бы голов правящую верхушку, которая мешала стать настоящим всемогущим правителем. Ненависть хана была так сильна, что он, закусив губу, почувствовал вкус крови во рту, очнулся лишь, когда кровь тонкой струйкой потекла по подбородку.

– Повелитель. – Мурза Имир склонился перед ним.

Он один осмелился подъехать к хану, который одиноко стоял на продуваемом ветрами холме. В тёмно-синих глазах Мухаммад-Эмина всё ещё металась ненависть, и он, с трудом сдерживая своё раздражение, хрипло бросил:

– Что ты хотел сказать, мурза?

– Хотим попросить вас остаться ночевать в лагере, господин, вам не помешает быть ближе к воинам. Сегодня в них ваша сила!

– Мне надо отправиться в Казань и выбить деньги для снабжения обоза.

– Считайте, что они у вас есть. – Мурза Имир хитро прищурил глаз.

– Откуда?! – Мухаммад-Эмин удивлённо взглянул на младшего в роду могущественных Барынов.

– Эмир Садыр прислал мне тайное письмо. Он даст все необходимые припасы для обоза, но просит сохранить всё это в тайне от других карачи.

Повелитель усмехнулся, весть эта не только успокоила, но и обрадовала его. Значит, и среди всемогущих карачи наметился раскол, если барынский эмир в обход других членов дивана тайно помогает хану в столь важном деле. Именно сейчас хан Мухаммад-Эмин желал показать московскому господину свою мощь и силу, умение управлять ханством, из которого однажды был изгнан. Теперь, как только поступит тайная помощь от эмира Садыра, войско могло отправиться в путь.

Вскоре казанское войско ушло в поход. По пути к ним присоединился царевич Салтыган[257] с касимовцами. По степям следом за ними шли русские полки удельных князей, братьев великого князя Ивана. Но до Ора огромной военной силище дойти не пришлось. Встретились им крымские разъезды, которые сообщили о беспорядочном бегстве ордынцев к своим кочевьям. Узнали они о выступившем на них огромном войске и предпочли покинуть южные степи, ушли к Сараю.

Опасность, угрожавшая Крымскому ханству, отступила. А казанское войско воротилось назад, так и не испробовав силы своего оружия.

В благодарность за помощь великого князя в усмирении ордынцев послал крымский хан к Ивану III послов с богатыми дарами. К тому же спрашивал хан Менгли-Гирей, не может ли он послать на Русь второго сына валиде Нурсолтан – Абдул-Латыфа, чтобы московский государь был к нему так же ласков, как и к Мухаммад-Эмину. Письмо крымского господина дышало миролюбием и крепостью нерушимой дружбы, но упреждал Менгли-Гирей главного посла быть в Москве настороже.