Нурсолтан читала очередное послание от сына. Солтан Абдул-Латыф писал матери часто, и вместе с торопливыми строками его отчётов приходили валиде короткие письма от калга-солтана. Теперь, по прошествии нескольких лет с того дня, когда солтан Мухаммад увёз её сына в Акмесджит, она разворачивала эти письма без леденящего страха в груди. Наследник повелителя в двух словах отписывал, какими успехами порадовал его в этом месяце сын госпожи валиде, и непременно в конце приписывал несколько поэтических строк. Чаще всего строки эти дышали целомудренной отстранённостью, описанием любви к несуществующей, нереальной женщине. Они больше не оскорбляли её достоинства, не резали слух и не терзали сердце. Иногда это были стихи самого калга-солтана, а иногда строчки известных восточных поэтов. Крымская валиде прочитала в очередной раз приписку Мухаммада и печально улыбнулась. Это четверостишие напомнило ей о многом, и хотя она отодвинула от себя свернувшийся в трубочку свиток, но слова всё ещё звучали в ушах.

Ах! Как давно это было! Как далеки были сейчас времена её ненависти к крымскому наследнику. Казалось, смертельная болезнь унесла прочь всё то постыдное и невыносимое, что существовало между пасынком и его мачехой. Нурсолтан откинулась на резную спинку канапе, унеслась воспоминаниями в тот далёкий год, год их примирения с Мухаммадом.

Она не помнила, как минула мокрая, малоснежная крымская зима. В те месяцы Нурсолтан жила страхами. Она боялась и, боясь, ожидала с каждым гонцом из Акмесджита ужасной вести о несчастном случае, о внезапной смерти сына. Прошло пять месяцев с тех пор, как она последний раз видела Абдул-Латыфа на Ханском дворе Девлет-Сарая. Он, смеющийся, полный предвкушения приключений и новых, неизведанных ощущений, махал ей рукой. Её тоска и метания не прошли незамеченными для глаз хана Менгли, не раз он пытался вызвать жену на откровенный разговор. Нурсолтан отпиралась и изворачивалась, ненавидела саму себя за стену лжи, которую возводила между ними. Как часто валиде замечала то задумчивый, то подозрительный, а то откровенно мрачный взгляд мужа. Но она не могла придумать, как ей восстановить между ними прежние, тёплые отношения, как вернуть понимание, утерянное во лжи. Нурсолтан лишь вздыхала с облегчением, когда Менгли-Гирей оставлял попытки сближения с женой и увлекался очередной фавориткой из гарема. Наложницы помогали ему на время забыть об оскорбительной холодности и отстранённости любимой женщины. А вскоре повелитель решил жениться. Махдумсолтан всё чаще чувствовала себя нездоровой. Она уезжала на побережье в собственное поместье, где проживала большую часть года в окружении своих детей. Османка Михипир скончалась несколько лет назад. И теперь, когда в отношениях повелителя и его валиде появилась трещина, наступило время, когда Менгли-Гирей задумался о новом браке. Крымский хан не стал отправлять послов в далёкую Ногайскую степь, в этот раз его избранницей стала дочь Гирея-сеида.

Накануне свадьбы повелителя Нурсолтан получила долгожданную весточку от сына. Она даже не обратила внимания, что гонец по-прежнему стоит перед ней, почтительно склонив голову. Трясущимися руками она развязала шёлковый шнур и с облегчением вздохнула, когда увидела торопливые каракули сына. Письмо было писано рукой Абдул-Латыфа и в этом не было сомнения. Всего лишь несколько строк, за которыми Нурсолтан чутким сердцем почувствовала нетерпение сына, ему явно хотелось скорее закончить письмо и бежать по каким-то своим, более интересным и волнующим его делам. Сына явно заставили написать матери. Она подняла взгляд на застывшего перед ней гонца и поняла, что самые худшие её подозрения оказались не напрасными.

– Письмо от калга-солтана, госпожа валиде.

Немеющими пальцами она приняла и это послание, и его гладкая шелковистая поверхность обожгла ей руку. Валиде нашла в себе силы развернуться и уйти в свои комнаты, там она бросила на пол жёгший ей руки свиток. Прислонившись спиной к плотно захлопнутым дверям, она смотрела на белевшую бумагу. Казалось, что сейчас этот невинный лист превратится в змею и поползёт к ней, шипя и брызгая ядом. Нурсолтан закрыла лицо руками и заплакала. Слёзы лились по лицу, застревали в изгибах пальцев, но вырывались из плена ладоней и падали на изумрудную чадру, в несколько минут вымочив золотую вышивку. Она опустилась на пол, на корточки, обхватила обеими руками свои колени. Мутный от слёз взор, как она не пыталась отводить его, возвращался к письму калга-солтана. Нурсолтан протянула напряжённую руку, подняла свиток, задрожавшими пальцами сломала печать наследника крымского трона.

«Моя прекрасная валиде, – писал солтан Мухаммад, – я думаю, вы порадовались, получив весточку от Абдул-Латыфа. Мне нелегко было заставить мальчика написать это письмо, он уже стал забывать вас, моя госпожа. Такова жизнь: мужчины всегда уходят от своих матерей и иногда уходят навсегда. Я устал ждать вас, моя валиде. Ваше упорство только разжигает моё нетерпение, мою страсть. Я обещал себе быть терпеливым, но недооценил силы своего чувства к вам… Даже в объятиях других женщин я вижу мою валиде. Вынужден поторопить вас, моя прекрасная госпожа, и думаю, сейчас тот момент, когда вы захотите ответить мне взаимностью. Я слышал, наш хан вступает в новый брак. Ему уже не нужна ваша красота, он охладел к вам, моя драгоценная жемчужинка… Каков глупец! Ведь к вам нельзя охладеть, как нельзя позабыть вкус воды, утоляющей невыносимую жажду. Сегодня я отправляю вашего сына с моим верным огланом Аязом на охоту в горы. Они уезжают на десять дней, моя госпожа. Если в этот срок вы не прибудете в Акмесджит, ваш сын не вернётся с этой охоты… в горах так много опасностей…»

Строчки расплылись перед взором Нурсолтан, она тяжело простонала и упала на пол. Рука всё ещё сжимала жёсткий лист…

Она спешила к хану, но его телохранитель внезапно перегородил дорогу валиде:

– Повелитель велел не беспокоить его, они беседуют с сеидом, обсуждают предстоящую свадьбу.

Она с недоумением взглянула на стражника. Его лицо было непроницаемо.

– Но мне надо срочно поговорить с повелителем, я не займу много времени…

Нурсолтан говорила умоляющим голосом, позабыв о том, кто она и кто стоит перед ней. Опомнилась и отшатнулась, когда разглядела в глазах ханского телохранителя жалость. Жалость, вот какое чувство она внушала сейчас всем вокруг. Валиде взглянула на себя: помятая, залитая слезами чадра, дрожащие руки, хриплый от недавних слёз голос. Она не могла появиться в таком виде перед Менгли, она не должна показываться на людях, пока не сможет держать себя в руках. Нурсолтан поспешила в свои комнаты. Заперла за собой двери, не впустила даже прислужниц. Она укрылась в покоях, подобно раненому зверю, который добрался до своей норы. Она была бы счастлива, если бы ей позволили не выходить из этой комнаты до конца жизни. Но в Акмесджите решалась судьба её сына, и она была его матерью, от которой зависело, жить ли мальчику или умереть. Она должна была выбрать между смертью сына и позором и бесчестьем.

Валиде сказалась больной и не появилась на утренней церемонии бракосочетания хана Менгли с юной дочерью Гирея-сеида. А к вечеру узнала, что повелитель увёз молодую жену в бахчисарайский дворец. Даже известие о женитьбе Менгли не ударило её так больно, как эта весть. Бахчисарай, их приют любви, это всегда принадлежало только им двоим! Нурсолтан так часто вспоминала слова прислужницы, которая везла её жарким летним днём после бракосочетания с Менгли-Гиреем по бахчисарайской дороге: «Говорят, этот дворец хан строил для самой любимой женщины на свете… он никого ещё не привозил туда…» Никого! И это длилось много лет, до этого дня, когда он повёз туда юную, невинную девушку, соединённую этим утром с ним узами брака. Валиде, как во сне, поднялась с ложа, отодвинула поднос с едой, который ей предлагала прислужница:

– Подайте мне дорожные вещи и прикажите заложить повозку, я еду в Акмесджит.

Она отправила повелителю короткое письмо с извещением о том, что желает навестить сына, по которому очень соскучилась. Короткое, сухое письмо. Она уже не могла писать иначе, чувства покинули её измученную душу, и всё, что она делала отныне, происходило словно и не с ней.

Её, как всегда, сопровождали преданные мангыты. На подъезде к Акмесджиту один из них умчался в город предупредить калга-солтана о приближении госпожи валиде. Солтан Мухаммад встречал её на крыльце своего дворца. Она едва взглянула на его сияющее лицо. Странная мысль промелькнула в её воспалённом сознании: Мухаммад сейчас в том же возрасте, что и Менгли, когда он приехал в улус мурзабека Тимера. Как она влюбилась тогда в Менгли, и Мухаммад был очень похож на отца, но только совсем иной свет в его глазах и улыбка совсем другая, нечто среднее между презрительной усмешкой и довольной улыбкой ребёнка, добившегося своего.

– Как вы доехали, прекрасная валиде? – Он едва сдержал себя, чтобы не поймать её в объятия прямо сейчас, на виду у столпившихся телохранителей, придворных и слуг. – Я провожу вас в покои, вам нужно отдохнуть с дороги, госпожа.

Она почти не слышала его слов, покорно подчинялась его приглашениям и тоскливым взором скользила по лицам склонявшейся перед ней свиты калга-солтана. Она всё ещё надеялась увидеть среди них смуглое личико с раскосыми глазами, лицо своего сына. И потому первыми же словами, когда они остались наедине, были слова о нём:

– Где мой сын, где Сатыйк?

Мухаммад приблизился к ней, откинул чадру, внимательно вгляделся в измученные черты:

– Я так неприятен вам, госпожа валиде, что вы даже не желаете поприветствовать меня.

– Я хочу видеть сына! – с болью в голосе вскрикнула Нурсолтан. – Верните мне моего мальчика, ведь я приехала в Акмесджит, как вы того требовали!

Он с ещё большим вниманием вгляделся в её лицо, провёл ладонью по бледным щекам, словно желал возвратить им краски жизни:

– Но я требовал не только этого… ваш приезд, моя прекрасная госпожа, лишь половина нашей сделки. Вы готовы исполнить вторую половину или уподобитесь недобросовестному торговцу?

Она задрожала, ощутив мужские руки, скользнувшие по её стану. Но сам солтан был явно озадачен и её больным видом, и потухшим огнём в глазах. Он уже не видел в ней той воинственной искры, что так возбуждала его, он беспрепятственно касался соблазнительных женских изгибов, но это было неживое, ледяное тело. Мухаммад взял холодную руку Нурсолтан, поднёс к губам, попытался согреть едва ощутимыми поцелуями.

– Вы очень устали с дороги, переволновались за сына. Вам следует поспать, госпожа, а после я повезу вас в маленький домик в долине. Сейчас, весной, он особенно красив в обрамлении цветущих деревьев и цветов. Мы очутимся с вами в волшебном саду Ирема[258], и вы забудете о своих тревогах. Вам не о чем тревожиться, пока вы здесь, рядом со мной, ваш сын будет жив и здоров.

Она качнулась к нему, дождавшись, наконец, долгожданных слов об Абдул-Латыфе, выдохнула едва слышно:

– Жив и здоров… – И рухнула на пол.

Мухаммад успел подхватить её на руки, не дав расшибиться о мраморные плиты пола, прижал к себе, вглядываясь в помертвевшие черты.

– Табиба! – его сдавленный крик не сразу расслышали за закрытыми дверями, и он крикнул ещё раз, с трудом преодолев тугой ком, подкативший к горлу.

Слуги вбежали в комнату. Они суетились вокруг валиде, укладывали её на ложе и обмахивали опахалами. Солтан Мухаммад с мрачным видом стоял рядом. Нурсолтан не приходила в себя, и он вдруг понял, что она просто не хочет возвращаться к жизни.