Нурсолтан готовилась ко сну, когда в её покои явился чёрный евнух. Он спешил сообщить о визите повелителя. Удивлённая валиде накинула на плечи пёструю бухарскую шаль и встретила господина в дверях. От ак-меджи-бея Мустафы ей было известно, что хан третью ночь делит ложе с новой фавориткой – чувственной гречанкой по имени Мэхнуне, и эта ночь не должна была стать исключением. Но Менгли-Гирей стоял в дверях её покоев, и сердце валиде, утомлённое дневными заботами, забилось с новой силой. Ей даже пришлось прижать руки к груди, чтобы унять этот сумасшедший стук. Нурсолтан ждала, что сейчас он прогонит прочь всех прислужниц и скажет, что эта ночь принадлежит только им двоим. Но Менгли, не спеша, прошёлся по комнате, остановился у резного столика. Он долго разглядывал драгоценные безделушки, составленные на нём.

– Я зашёл справиться о вашем здоровье, госпожа валиде, – поворачивая к ней лицо, наконец, проговорил повелитель.

Нурсолтан замерла, тревожное предчувствие уже овладело ею. Теперь она знала наверняка, не будет ночи, полной любви, её ожидает разговор, тяжёлый и неприятный. Лицо хана казалось безмятежным, но она, изучившая каждую его чёрточку, каждое движение высокого загорелого лба, бровей, видела: Менгли явился к ней с недоброй вестью. И душа всколыхнулась, забилась, закричала: «Говори же, говори, что случилось, не томи меня, любимый!» Но кричала безмолвная душа и глаза, в которых отражались её метания, а губы лишь едва шевельнулись:

– У меня всё хорошо, повелитель.

– Вы уже ложились спать, Нурсолтан?

– Да, эти праздники немного утомили меня.

Он согласно кивнул головой:

– Отдохните, валиде, вы выглядите усталой.

Менгли-Гирей прошёл мимо неё в кабинет, а оттуда к дверям, которые вели в коридор. Она не шла, а тащилась следом за ним, ноги вдруг стали непослушными и тяжёлыми. «Он не сказал главного, – терзалась её душа, – зачем он приходил? Не уходи, Менгли, не оставляй меня с этой тяжестью на сердце!» И он словно внял её немой мольбе, остановился у распахнувшихся дверей. Обернулся и негромко добавил:

– Завтра встаньте пораньше, госпожа, вам следует проводить своего сына.

– Сына? – Она непонимающими глазами глядела на него.

Повелитель не выдержал, отвёл взгляд, но сказал твёрдо, голосом, который не терпел возражений по поводу его решения:

– Солтан Абдул-Латыф завтра утром уезжает в Акмесджит. Калга-солтан просил меня об этом.

Она вздрогнула как от удара, всё ещё пыталась поймать взгляд хана:

– Акмесджит… Калга-солтан… я всё правильно расслышала, повелитель?

– Да, Нурсолтан. – Менгли нахмурился и отвёл её руки, которыми она вцепились в рукав ханского кафтана. – Солтану уже двенадцать, достаточно он сидел рядом с вами в гареме. Я не желаю слушать ни одного вашего слова, валиде, все матери одинаковы, всем им кажется, что их дети всё ещё лежат в колыбели и нуждаются в кормилице! Завтра утром солтан поедет в Акмесджит, и это моё решение!

Он не успел предупредить её движения, Нурсолтан рухнула на колени и уцепилась за его ноги:

– О нет, мой господин! Только не в Акмесджит, только не с солтаном Мухаммадом! Я умоляю вас, Менгли, я прошу вас! – Она захлёбывалась слезами. – Отошлите его ко двору любого эмира. Пусть Абдул-Латыф поживёт в Солхате, да где угодно, повелитель, но только не в Акмесджите!

Он подхватил её под руки, одним сильным движением поставил на ноги, посмотрел пристально в залитые слезами глаза жены:

– Почему не в Акмесджит, почему не к солтану Мухаммаду?..

Нурсолтан очнулась от этого тихого, настороженного вопроса, подавила рыдания, рвавшиеся из груди, судорожно всхлипнула. Она пыталась собрать воедино всё своё самообладание.

– Повелитель… Акмесджит, ведь это почти на границе. Ханы Большой Орды так часто совершают свои набеги, а Абдул-Латыф ещё так мал, – забормотала она.

– И это всё, что так беспокоит вас, валиде? – Он отодвинул её от себя, не прижал к широкой груди, как сделал бы это прежде, не осушил слёз её горя. – В Акмесджите стоит крымское войско, там ваш сын будет находиться под ещё большей защитой, чем даже здесь, в Салачике. К тому же мой наследник, солтан Мухаммад, решил принять в его воспитании личное участие.

Она всхлипнула ещё горше, но не посмела вновь молить мужа.

– Всё уже решено, Нурсолтан. – Менгли постарался смягчить свой суровый голос. – Давайте забудем про ваши слёзы, пока я не решил, что за ними стоит кое-что гораздо большее, чем нежелание матери расставаться с сыном.

Хан шагнул в коридор и отправился по нему, а до её слуха ещё донеслись подобострастные слова ак-меджи-бея, обращённые к Менгли-Гирею:

– Повелитель, как вы приказали, Мэхнуне ожидает вас в покоях.

Нурсолтан не помнила, как дошла до ложа, она без сил опустилась на подушки. Прислужницы ушли, потушив огонь в светильниках, и она осталась одна со своим горем. Должно быть, прав был солтан Мухаммад, когда заявил ей, что своим молчанием она поймала саму себя в западню. Если бы она могла рассказать обо всём Менгли! Но теперь было слишком поздно, и винить в происходящем она могла только себя.

Госпожа валиде совершала утренний намаз так неистово, что прислужницы невольно обращали на неё внимание. Она скрыла заплаканное лицо под чадрой и отправилась проводить сына. Каждая ступенька дворца под ногой Нурсолтан пела о материнском горе. Она боялась и подумать, что мог сделать с её сыном мстительный калга-солтан. Крымская валиде и не заметила, как оказалась на Ханском дворе. Отряд калга-солтан был уже в сборе. Повсюду слышался весёлый смех и оживлённые, молодые голоса. Ханский дыздар[252] склонил голову перед калга-солтаном, он выслушивал последние приказания молодого господина. Дыздар побежал по двору, замахал руками, раздавая указания своим помощникам. Кто-то из них уже нёс запасной шатёр, кто-то торсуки с чистой водой. Нурсолтан разыскала Абдул-Латыфа в толпе воинов. Мужчины почтительно склонились перед крымской валиде и отошли в сторону, а она с силой сжала руки сына.

– Сатыйк, родной мой, погостишь в Акмесджите до дождей и возвращайся назад!

Мальчик вскинул на неё недоумённый взгляд:

– Но разве повелитель не сказал вам, госпожа валиде, что я уезжаю в Акмесджит жить. – Абдул-Латыф выхватил из ножен новый клинок, хвастаясь, показал его матери. – Это подарил мне сам калга-солтан. Взгляните, мама, им я срублю не одну голову.

Нурсолтан отшатнулась от сына и тут же поймала на себе взгляд солтана Мухаммада. Тот стоял в нескольких шагах от них, поглаживая красивую, изящную голову арабского скакуна. Он ещё минуту назад собирался вскочить на коня и скомандовать об отъезде. Теперь солтан уже не торопился, он глядел на Нурсолтан с таким знакомым ей прищуром глаз и насмешливой улыбкой на губах, словно разглядывал насекомое, насаженное на иглу. Он отпустил поводья своего жеребца и подошёл к женщине.

– Бегите, мой юный солтан, – сказал он Абдул-Латыфу, – ваш конь заждался вас.

Мальчик подчинился приказу калга-солтана, бросился к коновязи, где его дожидался подаренный ханом Менгли скакун.

– Хороший у вас сын, госпожа валиде, – произнёс Мухаммад, – из него получится великолепный воин, он всё схватывает на лету.

Нурсолтан не произнесла ни слова в ответ, тревожным взглядом она следила за сыном, оседлавшим чёрного, как смоль, жеребца.

– Я надеюсь, госпожа, вы не раз навестите его в Акмесджите, – склоняясь ещё ниже к ней, проговорил солтан Мухаммад.

Нурсолтан, казалось, только сейчас расслышала его слова, подняла потухший взор к лицу торжествующего победу калга-солтана:

– Отпустите мальчика, зачем он вам нужен, Мухаммад?

Солтан резко рассмеялся, но так же резко оборвал свой смех:

– Вы же всё понимаете, прекрасная валиде, ваш сын нужен мне, чтобы управлять вами. И если вы не захотите потерять любимого ребёнка в набеге или при неудачной охоте, то будете навещать его хотя бы раз в год. А если пожелаете, чтобы он оставался почтительным и любящим сыном, – калга-солтан склонился ещё ниже, так что вместе с шёпотом до Нурсолтан донеслось и его дыхание, – то однажды вы посетите со мной милое местечко, моя госпожа, скрытое от любопытных глаз, – настоящий рай для мужчины и женщины, которые мечтают остаться наедине…

Она отпрянула от него. Шагнула на крыльцо и отправилась к парадным дверям, которые распахивали перед ней слуги. Шла, стараясь прямо держать свою спину, молилась только о том, чтобы не рухнуть без сознания на мраморные ступеньки. Но безжалостный голос калга-солтана нагнал её:

– Вы не попрощаетесь со своим сыном, госпожа валиде?

Она нашла в себе силы обернуться. Увидела помутившимся взором солтана Мухаммада, который вскочил на коня, и радостного, оживлённого Абдул-Латыфа рядом с ним.

– Прощай, мой сын, – безжизненным голосом произнесла она, – прощай.

И шагнула в чёрный проём дверей, чувствуя, как тёмной, плотной массой они захлопываются за её спиной и отделяют её от безжалостного, жестокого мужчины, так умело играющшего материнским сердцем.