Празднества продолжались три дня. Сегодня молодой хан вынужден был присутствовать на состязании придворных поэтов. Повелитель чувствовал себя рыбой на раскалённой жаровне под перекрёстными взглядами своих жён и надменным взором Фатимы-ханум. Мать повелителя отмечала, как старательно прикрываются покрывалами молодые ханши, скрывая синяки и царапины. Прислужницам пришлось постараться, израсходовать не одну баночку белил на лица Урбет-ханум и Ханбикеч. Женщины напоминали двух размалёванных идолов, которые и не рады были празднику, а мечтали поскорее укрыться в своих покоях. Но первым нашёл предлог уйти хан. Эмир Кель-Ахмед пригласил повелителя полюбоваться конём, присланным в дар ногайским беклярибеком. Хан Ильгам с удовольствием покинул затянувшееся состязание острословов. Обсуждать стать и красоту буланого жеребца ему тоже вскоре наскучило. Повелитель отправился в свои покои, но у входа на женскую половину задержался. Вчерашняя прислужница, доставившая ему в бане немалое удовольствие, спешила по коридору, неся на вытянутых руках кипу белопенного постельного белья. Он поманил её пальцем, девушка торопливо оглянулась и скользнула за ханом в его кабинет. Повелитель с интересом оглядел потупившуюся невольницу. В одеждах она выглядела совсем по-иному. Пышные груди девушки прикрывал пёстро изукрашенный изю[238], расшитый серебряными монетками и яркой вышивкой. На голове поверх белого покрывала – баш-хаситэ[239], к которому крепились звенящие подвески.

– Как тебя зовут? – поинтересовался хан, скользя взглядом по раскосым глазам, единственно, что ему было знакомо в этой новой, но так привлекавшей его девушке.

– Назе[240], – еле слышно отвечала она.

– Это имя идёт тебе, – улыбнулся повелитель. Он властно притянул девушку к себе. – Ах, Назе, подари мне свою ласку, я так устал от семейных бурь…

Ильгам только успел откинуть прочь её покрывало, как открылась дверь. Девушка, как пёрышко, отлетела к стене, присела на корточки, укрыла лицо в ладонях. Вошедшая Фатима-ханум тяжёлым взглядом скользнула по невольнице:

– Прочь, негодная!

Девушка не посмела ослушаться, исчезла, словно её и не было. А хан остался с глазу на глаз с разгневанной матерью. Ильгам с ненавистью глядел на грузную женщину, которая всё ещё пыталась скрыть ушедшую красоту и молодость за обилием белил, румян и драгоценностей. Он изнемогал под игом её властного характера, неиссякаемого желания матери верховодить сыновьями. Ещё не было дня, чтобы Ильгам почувствовал себя полноправным ханом. Настоящим повелителем в его ханстве была мать. Это её речами он говорил на диване и её волю исполнял, управляя Казанской Землёй. И даже его развлечения были во власти матери: она сама выбирала ему наложниц и устанавливала дни, когда и кого следовало посылать на ложе царственного сына. Сейчас ему впервые захотелось воспротивиться деспотизму матери, и хан Ильгам вскинул голову и резко спросил:

– Что вы здесь делаете, ханум?! Ваше дело присутствовать на празднестве и вручать подарки победителям – этим сластолюбивым старцам, которые осмеливаются называть себя поэтами и к которым вы так благоволите!

– Моё дело – наставлять на путь истинный сына, который потакает своим низменным страстям и совсем не думает о ханстве, – с угрозой в голосе проговорила ханум.

– О, госпожа, но ведь это ваше дело – управлять государством, – ядовито промолвил молодой хан.

Он скинул со стола попавшийся под руку кувшин. Но Фатима-ханум даже не дрогнула под вспышкой сыновнего гнева, продолжала с каменным лицом взирать на первенца.

– Мне уже двадцать четыре года! – вскричал Ильгам. – А вы не позволяете даже рта раскрыть на заседании карачи, пока не узнаете, что я желаю сказать! Вы и эмир Кель-Ахмед правите за меня государством, а теперь требуете, чтобы я подумал о нашем ханстве!

– Вы совсем не похожи на своего отца, – с высокомерным презрением промолвила госпожа Фатима. – Хан Ибрагим всегда был с воинами. Он не засиживался во дворце. А вас не выманишь из гарема! Ногайцы, которых привёл в Казань мой брат, мурза Али-Газый, ни разу не видели вас с тех пор, как вы прибыли с ними из степей. А это воины, сабли которых не должны ржаветь в ножнах. Воины сыты добычей, которую они берут с боем!

– Но что вы желаете от меня? – вскричал уставший от её упрёков Ильгам.

Фатима-ханум едва перевела дух. Не так она хотела начать разговор с сыном! Но всё в это утро пошло не так, как ей думалось! Сначала ей доложили о безобразной драке, которая произошла ночью между жёнами сына. Теперь она обнаружила Ильгама в объятиях первой попавшейся под руку прислужницы. Сын не ведал тревог, одолевавших его мать, он уверился в своей окончательной победе над Мухаммад-Эмином. Фатиме-ханум и самой казалось, что это так. Но сегодня карачи Кель-Ахмед передал послание соглядатая – казанского купца, который торговал в Московии. Послание купца дышало тревогой. Сообщал он о солтане Мухаммад-Эмине, который готовился к очередному походу на Казань. Просила великого князя о поддержке сына в своих письмах и крымская валиде Нурсолтан. Фатима-ханум скрипнула зубами при одном только упоминании о бывшей казанской ханум: «Эта змея и её змеёныши не оставят нас в покое! Почему я не довела свою месть до конца и не уничтожила Нурсолтан со всем её выводком, когда легко могла это сделать?» Фатима-ханум не однажды корила себя за допущенный просчёт, но былого не вернёшь.

– Мой сын, – уже мягче проговорила ханум, – из Москвы идут тревожные вести. Поговаривают, что князь Иван отдал приказ собирать войска. Не пройдёт и двух месяцев, повелитель, как урусы придут сюда. Готов ли ты возглавить наших воинов, готова ли Казань воевать?

– А если запросим переговоры? – осторожно начал хан.

Но ханум покачала головой:

– Мы сделали свой выбор, Ильгам, урусы не простят нам союза с Сарайчиком и Кашлыком.

– Значит, война? – задумчиво прошептал повелитель.

– Война, мой сын! – твёрдо ответила Фатима-ханум.

Наутро почтенная ханум наблюдала, как повелитель в полном боевом снаряжении в окружении воинов личной охраны отправился с Ханского двора. Фатиме-ханум уже доложили, что хан Ильгам держит путь в Кулаево – большое пригородное селение, где стояли на постое ногайцы мурзы Али-Газыя. Ханум с облегчением вздохнула и отправилась на женскую половину наводить порядок среди разбалованной молодым ханом прислуги. Особым вниманием строгая госпожа желала удостоить жён Ильгама. Ногайка Урбет была ей ближе по духу, и она была старшей женой Ильгама. А вот сибирскую бикем следовало приструнить. Ханбикеч с её красотой и страстностью натуры могла крепко привязать к себе молодого хана. Чего Фатима-ханум опасалась более всего, так это потерять влияние на сына. А увлекись Ильгам одной Ханбикеч – и прощай власть матери. Двум волчицам в одном логове не ужиться!

До вечерней молитвы Фатима-ханум занялась другим не менее важным для неё делом: призвала младших сыновей. Двадцатилетний солтан Мелик-Тагир и его пятнадцатилетний брат Худай-Кул склонились в поклоне перед матерью. Фатима-ханум с гордостью оглядела своих детей. Младшие сыновья не доставляли ей столько хлопот, сколько причинял старший – Ильгам. Мелик-Тагир уже был женат, и полгода назад у Фатимы-ханум родился первый внук. А ласковый и почтительный Худай-Кул был её любимцем. Она подозвала сыновей поближе, расспросила каждого по отдельности о здоровье и лишь после приступила к делу:

– Ваш старший брат – великий хан Ильгам отправился сегодня в Кулаево к воинам мурзы Али-Газыя. Хочу, чтобы вы были рядом с ним и потребовали под своё командование по тысяче воинов.

У Мелик-Тагира загорелись глаза:

– Мы нападём на урусов, ани?[241]

Фатима-ханум нахмурилась, опустила взгляд, принявшись разглядывать свои читек[242] на мягкой подошве. Ханум весь день казалось, будто ходила она по острым камешкам, и теперь подумала: «Сегодня же велю наказать ханского ичижника»[243]. Она и не подозревала, что обувка, искусно сшитая опытным сапожником, была сделана по всем правилам, а острые камешки беспокойства сидели в ней самой. Ханум нехотя подняла взгляд на сыновей, попыталась улыбнуться младшему Худай-Кулу:

– Мы не будем ждать, пока урусы нападут на нас, соберём большое войско и разобьём их! А ещё мы пошлём гонцов в Сарайчик и Кашлык, вот только наладятся дороги.

Ханум ещё раз ободряюще улыбнулась сыновьям:

– Идите, мои дорогие, путь в Кулаево не близок, скоро стемнеет. Я приказала вашим аталыкам сопровождать вас.