Во дворце казанского хана праздновали Уразу-байрам – праздник разговения. Шла весна 892 года хиджры[235]. Остался позади месяц рамадан, месяц строгого поста и умерщвления желаний плоти. С весной, которая заявила о себе щедрыми потоками яркого солнечного света, с ледоходом на реках и бегом весёлых ручьёв пришёл Ураза-байрам на казанскую землю.

Хан Ильгам восседал в Большом зале на украшенном золотом и дорогими каменьями троне, в окружении двух жён и матери, которая, как и прежде, занимала главенствующее положение в семействе повелителя. Карачи, беки и мурзы подносили свои дары в честь великого праздника хану и его ханшам. Особо знатных и приближённых к трону повелитель одаривал ответными подарками. Вельможи «восточной» партии взирали на молодого господина и радовались тому, как уверенно вёл себя высокородный их избранник. Крепнувший союз Казани с Ногайской Ордой и Сибирским ханством, а также тысячи мурзы Али-Газыя заставили оппозицию замолчать на долгие месяцы. Никто ныне в Казани и не вспоминал о двух коротких и явно неудачных правлениях ставленника Москвы – солтана Мухаммад-Эмина[236]. Хан Ильгам укрепил союз с восточными государствами династическими браками. Первой его женой стала дочь ногайского беклярибека Ибрагима-Ибака – Урбет. А три месяца назад он соединился в браке с младшей сестрой сибирского хана Ибака – красавицей Ханбикеч.

Повелитель милостиво кивал головой в ответ на приветствия придворных, а сам решал про себя непростую задачу. Этой ночью он желал пригласить на своё ложе Ханбикеч, но опасался непредсказуемой ревности старшей жены Урбет-ханум. Смуглолицая ногайка недавно освободилась от бремени, родив ему дочь. Она знала о горячем желании хана иметь наследника, но извечное женское соперничество не позволяло допустить мысли, что другая может обойти её и преподнести Ильгаму долгожданного сына. Урбет стремилась на ложе повелителя со страстным желанием зачать наследника казанского трона, она не хотела даже слышать, что с Ханбикеч это может случиться гораздо раньше. Сегодня утром Урбет-ханум ворвалась в кабинет мужа и потребовала дать обещание, что все ночи праздника разговения хан Ильгам посвятит ей. Молодой повелитель был многим обязан отцу Урбет: и военной поддержкой, и возвращением казанского трона. Но властная ногайка, с первых дней взявшая верх над ним, раздражала Ильгама. Совсем иной была Ханбикеч, ласковая и покорная, нежная и ненавязчивая. И за спиной сибирской царевны стояла немалая сила. С ней в Казань прибыли беки с отрядами свирепых всадников, кожаные шлемы которых были украшены такими дорогими мехами, от которых не отказался бы и сам турецкий султан. Как же богато Сибирское ханство, и с Ханбикеч эти богатства становятся ближе и доступнее.

Хан Ильгам украдкой вздохнул, скользнул взглядом по укутанной в парчу и тончайшие шелка младшей жене. «Как же избежать сегодняшней ночи с Урбет, может сказаться больным или перепить бузы. О Ханбикеч, Ханбикеч, если бы ты позвала меня со столь безумной страстью!» Подумал и глазам не поверил: Ханбикеч словно услышала его мысли, повернула изящную головку так, что Ильгаму стали видны её тёмно-зелёные глаза. Поглядела призывно и томно прикрыла горевший взор бархатным покрывалом ресниц. Ильгам даже приподнялся с трона, но вперёд выступил ширинский эмир, затеял речь длинную, парадную. Молодой хан поёрзал на троне, но продолжил сидеть на нём, непонимающими глазами уставясь на Кель-Ахмеда Ширинского: «Когда же он закончит свои речи, когда окончится этот длинный день?!»

А шумный, полный веселья и развлечений день клонился к закату. Уже покинули пиршественную залу музыканты и танцовщицы. Откланялся старик-сказитель, который неожиданно сильным и высоким голосом пел о подвигах великого Идегея. И поэты прочитали нараспев газели и рубаи. А заезжий факир со змеёй, раздувающей свой смертоносный капюшон, усладил взор танцем смертоносной кобры. Уже у вельмож заплетались языки от выпитого вина и бузы, и многие из них покинули ханский пир, откланялись казанскому господину. Урбет-ханум отправилась в бани, а прежде бросила глубокозначительный взгляд на царственного супруга. Повелитель едва дождался, когда вслед за старшей женой удалилась и его мать – Фатима-ханум. Подсел ближе к Ханбикеч, зашептал ей на ушко. Младшая жена ёжилась от щекотки в ухе, улыбалась, слушая страстные признания повелителя. А Ильгам просил Ханбикеч о тайной встрече, та улыбнулась загадочно, повела чёрной бровью.

– Где же мы встретимся, мой господин? – спросила еле слышно.

– Я что-нибудь придумаю, моя любовь. – Хан поцеловал руку Ханбикеч, щедро усыпанную перстнями и кольцами, и добавил: – Я пришлю к тебе чёрного евнуха.

Чёрный евнух Арслан отличался от всех евнухов гарема казанского повелителя. И не только цветом кожи, но и мощным телосложением. Хан Ильгам знал о преданности главного евнуха Али-ага Фатиме-ханум, а потому не доверял ему. Арслана молодой хан купил в Ногаях у проезжавшего купца из Египта, и тот был особо предан ему. Только Арслан вставал у дверей охранять ночи господина, когда на его ложе была женщина. И только Арслан с его изворотливым умом мог помочь повелителю устроить тайное свидание с младшей женой в обход старшей.

Урбет-ханум вышла из бани через три часа. Невольницы, которые прислуживали ей, постарались на славу. После настоянной на цветочных маслах ванны, многочасового массажа и натираний из амбры и мускуса самого высокого качества, Урбет чувствовала себя самой желанной и обольстительной женщиной на свете. Молодая ханум устроилась на роскошном ложе, она приготовилась принять своего господина или последовать в его покои, если хан того пожелает. Али-ага, поспешивший сообщить об этом повелителю, вернулся огорчённым.

– Госпожа моя, наш хан почувствовал себя плохо. Он уже принял лекарство и заснул.

– Заснул?! – Урбет рассерженной кошкой подскочила с ложа. – Я ждала этой ночи полгода! Поначалу мне мешала моя беременность, потом вторая жена господина. Я не желаю ничего слышать, подайте мне покрывало, я отправлюсь к повелителю!

– О! Будьте благоразумны, госпожа! – взмолился главный евнух. – Вы ничего не добьётесь сегодня, только рассердите хана, если разбудите его. Когда мужчина болен, ему не нужны женщины. Вы можете утешиться мыслью, что этой ночью он не обнимает младшую госпожу, а спит один.

Урбет-ханум с сердитым видом опустилась на подушки:

– Ему не следовало так чрезмерно есть фаршированную баранину. Она показалась мне жирной и острой. Должно быть, от неё господину стало плохо. Завтра же прикажу наказать ханского пешекче! Он лишил меня большого удовольствия, которого я так долго ждала!

Повелитель и его младшая жена встретились в бане, которую полчаса назад покинула Урбет-ханум. Двери покоев остался охранять верный евнух Арслан, для всех хан находился там. Тайна их встречи раззадорила молодых супругов, и уже в предбаннике они обменялись страстными поцелуями. Ильгам прижимал к себе жену, торопливо разыскивал взглядом подходящее ложе, куда мог бы положить трепещущую в его объятиях Ханбикеч. Но жена вдруг вывернулась из рук:

– Не спешите, повелитель, у нас вся ночь впереди, – остановила она его с воркующим смехом. – Хочу сегодня устроить праздник для вашей плоти, чтобы мой господин тонул в океане наслаждений.

В ответ на её слова он засмеялся, протянул руку, чтобы поймать развевающееся покрывало Ханбикеч, но младшая жена уже исчезла в толпе щебечущих прислужниц. Ильгам только тогда обратил внимание на девушек, окружавших свою госпожу, все они были молоды и миловидны. Невольницы уже скинули свои одежды и повязали вокруг бёдер холщовые повязки, едва прикрывавшие их женское естество. Две рабыни подошли к Ильгаму и принялись медленно раздевать господина. Повелитель отдался воле своих ощущений, ловил манящий, подобно омуту, тёмно-зелёный взгляд жены. Прислужницы и её готовили к купанию, и ищущим глазам хана открывалась то обнажённая ножка жены, то её точёная спинка. Вскоре Ханбикеч с прислужницами исчезла в недрах мион-сарая. А хан Ильгам с улыбкой прикрыл глаза, принимая правила игры, которую затеяла младшая жена. Он не мог и представить, что в этой совсем ещё юной женщине может открыться такая бездна фантазии. Молодой хан улыбался в предвкушении ночи, она обещала стать необыкновенным приключением. Прислужницы, наконец, освободили его от одежд, укрепили на бёдрах господина лунги[237], и распахнули двери мион-сарая.

Ханбикеч устроилась в бассейне, видом своим напоминавшим полураскрытый цветок. В прозрачных струях воды на чёрном мраморе тело молодой женщины казалось изваянной из белого камня статуей. Ильгам шагнул в бассейн, погрузил в душистую воду своё крепкое тело. Вода, принимая его, выплеснулась волной на ступеньки. Ханбикеч улыбнулась мужу. В душе молодая женщина торжествовала, праздновала победу над заносчивой Урбет-ханум. Она представила, как сейчас ворочается на своём холодном ложе старшая госпожа, а повелитель, которого она так ждала, здесь, с ней, с младшей женой. Ханбикеч с восточной грацией приняла поднос с угощением из рук рабыни и поднесла его мужу:

– Сладости, мой господин, фрукты…

– Ты же знаешь, моя радость, какой сладости хочу я сейчас. – Хан попытался поймать младшую жену, но она вновь ускользнула.

Ильгам с жадностью наблюдал, как Ханбикеч поднималась из воды, томительно-медленными движениями обводила руками своё тело, стряхивала сверкавшие в свете паникадил капельки воды.

– Наше ложе ещё не готово, мой хан, – шептала она, – ваше семя ещё не созрело. Этой ночью вы ввергнете в моё лоно нашего наследника. Эту ночь вам не забыть, повелитель!

Она поднялась по ступенькам бассейна и скрылась за дверями массажного зала. Но хану Ильгаму не пришлось скучать. Невольницы уже ждали господина на мраморных ступеньках, держа в руках мягкие покрывала. Одна из них подала позолоченный кубок с напитком:

– Испейте, повелитель, он придаст вам силы десяти мужчин!

Хан улыбнулся раскосым глазам девушки, окунул губы в кисловатое, слегка терпкое питьё, осушил чашу до дна. Поглядел с нетерпением на захлопнутые двери, подумал: «Долго ли Ханбикеч желает мучить меня?»

Прислужницы тем временем достали фарфоровые коробочки и принялись втирать в кожу господина ароматические масла. По мион-сараю поплыл возбуждающий запах мускуса, облагороженный оттенками сандала и пачули. Хан запрокинул голову, прикрыв глаза, он весь был во власти едва осязаемых, неуловимых ощущений. Руки девушек скользили по его телу, чувственные запахи кружили голову. Желания сделались настолько сильными, что повелитель не удержался, оттолкнул служанок от себя. Плотно прикрытые двери, за которыми скрылась Ханбикеч, казалось, распахнулись от силы его горящего взора. Было нечто первобытное в чувстве, которое проснулось в нём. Такому же чувству оказалась подвластна и женщина. Они более не сдерживали своих желаний, никогда ещё юная супруга не отдавалась Ильгаму с такой страстью, и в сознании его мелькнула мысль: «Не из одного ли кубка испили они этой ночью хмельного любовного напитка?»

Когда они откинулись друг от друга, Ильгам поднял затуманенный взор и поражённый замер. В распахнутых дверях стояла Урбет-ханум. Он не успел ничего предпринять, как старшая жена, подобно разъярённой кошке, кинулась на Ханбикеч…