Этим вечером в загородном доме великого аги было устроено небольшое празднество. Хан Менгли-Гирей перед тем, как увезти госпожу валиде с собой в Салачик, остался на ужин у мурзы Хусаина. Он желал подтвердить этим, что прежние недоразумения между двумя друзьями рассеялись.

На празднестве, в узком семейном кругу присутствовали кроме хана и валиде, великий ага и две его жены – Мариам и Фэридэ. В самый разгар пира великий ага встал и поклонился господину:

– Повелитель, не желаете ли вы усладить свой слух пением?

Менгли-Гирей усмехнулся, скользнул взглядом по возвышению, устроенному посреди зала. Возвышение было отгорожено шёлковыми занавесями, и по их колыханию заметно было чьё-то присутствие внутри.

– Не пением ли Крымского Соловья желаешь усладить мой слух, великий ага?

– От вас не утаится ничего на этой земле, повелитель. – Склонился в очередном поклоне мурза Хусаин.

Мурза подал знак, и в то же мгновение звуки музыки наполнили зал. Старшая жена великого аги, Мариам, опустила голову. Она вцепилась рукой в край низенького столика и, казалось, не окажись этой спасительной опоры, она рухнула бы без сил прямо на дастархан с изысканными яствами. А вслед за музыкой ввысь, к сводам зала уже неслось необыкновенное по своей чистоте пение. В этой песне слова о любви сплетались с нежным девичьим голоском, зовущим к вершинам непознанного блаженства. Мурза Хусаин замер, он не отводил глаз от колыхавшихся занавесей. И лишь когда песня закончилась, мужчина глубоко вздохнул и вдруг опустился на одно колено перед Менгли-Гиреем:

– Великий хан, своею волею вы когда-то даровали мне кафийскую деву, которая стала моей первой женой и родила двух прелестных дочерей. Молю вас ныне ещё об одном подарке: позвольте мне взять в жёны дочь мурзы Сеида.

Хусаин прошёл к возвышению и вывел за руку тоненькую девушку. Прелестница стыдливо куталась в яркое покрывало, расшитое сверкающей дорожкой из драгоценных камней.

– Ах!

Этот вскрик вырвался из груди Мариам. Бедная женщина, забывая обо всех правилах приличия, выбежала из-за стола и устремилась прочь. Она убегала от своего жестокого возлюбленного и уносила с собой боль истерзанного ревностью сердца.

Мурза Хусаин проводил повелителя и свою сестру до ворот поместья и вернулся в дом. Тяжёлые, властные шаги великого аги раздавались по притихшему дому, пока не остановились на пороге покоев старшей жены. Заплаканная Мариам сжалась в комок и испуганным взглядом следила за вошедшим мужем.

– Ты вела себя недостойно, Мариам, – донёсся до неё строгий голос Хусаина. – Ты виновата в том, что до сих пор не забыла законов католической веры. Прошло десять лет с тех пор, как ты добровольно вошла в ислам, но демоны католиков до сих пор рвут твою душу на части. Самим Всевышним даровано мусульманину право на четырёх жён. Он может и должен делить ложе со всеми своими избранницами. Завтра утром ты, как старшая жена, будешь присутствовать на моём бракосочетании с дочерью мурзы Сеида – Зухрой. Потом ты отведёшь девушку в бани, а вечером приведёшь на моё ложе. И если ты не смиришься, то клянусь, я заставлю тебя всю ночь наблюдать мои утехи с молодой женой. Я извергну из твоего сердца демонов гордыни и заставлю быть покорной и послушной женщиной, такой, какой и должна быть мусульманская жена.

Мариам задрожала, глаза её налились слезами, но она продолжала безмолвно внимать беспощадным словам мужа. Он так и не переступил порога, с глухим стуком захлопнул её дверь и удалился прочь, а молодая женщина уткнулась лицом в покрывало и глухо зарыдала.

Имам-хатиб слободской мечети, стоя на молельном коврике, читал молитву ракат за ракатом. Но святой имам никак не мог сосредоточиться на словах молитвы, мысли бренного мира проникали в его голову. Наконец, старик вздохнул и поднялся с колен. Ему пора было отправляться в дом великого аги для проведения церемонии никаха. Имам-хатиб часто навещал этот дом, по просьбе великого аги он обучал Корану его старшую жену – Мариам. Женщине нелегко давалось мусульманское учение, должно быть, всё то, что засело в ней с детства, невозможно было искоренить до конца. Имам-хатиб однажды присутствовал при неприятной ситуации, когда со старшей супругой великого аги случился обморок, прямо во время бракосочетания мурзы Хусаина со второй женой – девушкой из рода Мансур. Теперь предстояло третье бракосочетание великого аги, и, по тайным слухам, которые дошли до ушей имама, его духовная ученица противилась этому браку. Старик ещё раз вздохнул и отправился распорядиться подать одежды для торжественной церемонии. Уже совсем скоро великий ага должен был прислать повозку за благочестивым имамом. Старик облачился в белоснежные одежды и подумал, что следует непременно навестить госпожу Мариам и примирить её душу с жестокой действительностью.

Мариам гляделась в зеркало. Она всё утро не отходила от венецианского стекла, глядела и видела перед собой ещё молодую женщину, очень чувственную и красивую с копной золотистых волос и фиалковыми глазами. Эта женщина была так прекрасна и так несчастна. Служанки подносили ей одежды за одеждами, но она всё отвергала. Наконец, повернула своё заплаканное лицо, на котором, казалось, жили только огромные глаза, и тихо произнесла:

– А где мои одежды, которые шила рабыня из Флоренции?

Прислужницы переглянулись, но не стали возражать, отправились за кожаным сундуком. Распахнув крышку, достали бархатные платья итальянского покроя. Мариам оживилась, она опустилась на колени, поглаживала тяжёлый бархат, жёсткий корсаж, расшитый жемчужинами:

– Я надену сегодня это платье.

Рабыни испуганно переглянулись:

– Как можно, госпожа, здесь не принято носить платья неверных!

– Какая разница, что я надену, всё скроет этот уродливый мешок! – Мариам с презрением указала на зелёную чадру. – Ну что застыли? – Она хлопнула в ладони: – Подавайте платье или я опоздаю на церемонию, где меня ожидает муж.

Ровный голос, каким произнесла эту фразу генуэзка, несколько успокоил служанок, ведь они ожидали привычных слёз и истерик. К чему отговаривать госпожу, если она желает надеть христианское платье, пусть наденет его. Всё покроет восточная чадра, и никто ничего не заметит. Тяжёлый бархат окутал женское тело, непривычно затягивая его в корсет, но Мариам улыбалась этому забытому ощущению. Она любовалась знатной даме, которая явилась в венецианском зеркале, её полуобнажённым, золотистым плечам, манерам и осанке. То была далеко не рабыня, а повелительница мужчин, то была не Мариам, а Мария Дория. Женщина высоко вскинула голову, но не успела насладиться гордым и независимым видом своим, как ей на голову опустилась чадра. Она усмехнулась своему отражению сквозь чёрную сетку чадры: «Вот ныне моя сущность: внутри я свободная женщина, рождённая на просторах Республики Святого Марка, а снаружи рабыня мужчины, которому даже не нужна. Я наскучила ему быстрее всякого коня или любимой сабли, я – пустая оболочка ореха, ядром которого он давно полакомился, а скорлупу оставил рядом из жалости!»

– Госпожа, пора.

Эти два слова ударили её хлёстче нагайки. Она выпрямилась под невидимым ударом и шагнула навстречу своему мучительному позору.

Ранним утром госпожа Мариам подняла прислужниц и заявила, что желает отправиться на прогулку. Удивлённые рабыни, по требованию госпожи, нарядили её в то же самое платье, в котором Мариам присутствовала на бракосочетании своего супруга. Перед самым выходом госпожа пожелала увидеть дочерей, но девочки ещё спали. Она сама прошла в их комнату и опустилась на колени у ложа дочерей. Женщина просидела так в полной тишине несколько минут и вышла из спальни малышек с бледным безжизненным лицом. Но мало кто обратил на это внимание.

Пока повозка катила к гряде гор, маячившей впереди, госпожа погрузилась в свои думы. Но когда служанки стали подыскивать поляну, госпожа, словно очнулась, приказала:

– Хочу взобраться на яйлы![234]

– Но там ничего нет, кроме отар овец, – пытались отговорить госпожу служанки.

Но она строго глянула на них, и те замолчали. В разговор вмешался возница. Подобострастно поклонился госпоже и доложил, что повозка в горы не пройдёт, можно дойти только тропами.

– Хорошо, мы пойдём пешком, – приказала Мариам.

Служанки тихонько переговаривались меж собой, охали, когда острые камешки впивались в мягкую подошву их туфель, но продолжали брести по тропинке вслед за госпожой. А у той, казалось, открылось второе дыхание. Мариам остановилась лишь на плато, продуваемом сильным, но тёплым ветром. Скинула чадру и, смеясь, распустила волосы. Золотистые локоны падали по округлым плечам, прямой спине, струились по изящным линиям рук. Служанки любовались своей красивой госпожой и покачивали головами: «Господин ещё вернётся к своей старшей жене, разве можно забыть такую женщину!»

Прислужницы разложили покрывала, достали из перемётных сум закупоренные кувшины с напитками, тонкие пиалы и сладости. Вольный воздух гор наполнил их души весельем, и они оживлённо переговаривались меж собой, смеялись удачным шуткам. Кто-то тихо запел, а другие подхватили знакомый напев. Мариам брела по каменистой почве, срывала цветы. Цветок за цветком и вот уже целая душистая охапка прижата к груди, ласкает прохладными лепестками нежную кожу. Мариам остановилась на краю плато, там, где обрыв был особо крут. Глянула вниз. Вот она и пришла туда, куда стремилась со вчерашнего дня. С того самого момента, когда по приказу мужа ввела в его покои юную Зухру.

– Позвольте мне уйти, мой господин, – еле слышно прошептала она тогда и отвела глаза от Хусаина, притянувшего к себе хрупкую девушку.

Молодожёны даже не слышали её, заворожённо глядели в глаза друг друга. Два взгляда: тёмно-синий и зелёный скрестились в один. Мариам дрожала от нанесённого её любви удара, забытая всеми, шагнула к дверям и уже на пороге увидела, как слились два тела в одном объятии, в одном поцелуе…

Видение это так явственно встало сейчас перед глазами молодой женщины, и боль обиды и ревности, терзавшая её сердце многие годы, стала невыносимой.

– Я избавлюсь от этого навсегда, – прошептала она, – навсегда…

И шагнула вниз, ещё услышав дикий вскрик служанки.

Мурза Хусаин пробудился позже обычного, в задумчивости взглянул на спавшую рядом девушку. Он был околдован её голосом, но, оказавшись с этим нежным ангелом на ложе, разочаровался. Милое создание ничем не отличалось от десятка смазливых наложниц, населявших его гарем. Теперь она его жена, и мурза будет относиться к ней как к своей супруге, к тому же иногда она сможет дарить волшебные часы своего пения. Хусаин поднялся, неторопливо накинул халат и отправился в баню совершить омовение. Босые ноги ступали по мягкому ворсу ковров, утопали в них. Он вдруг остановился у дверей покоев старшей жены. Вспомнилась её фигурка, дрожащая от еле сдерживаемых слёз в своей зелёной чадре. Мариам исполнила всё, что он приказал ей. Она ни в чём не отступилась оттого, что было сурово продиктовано им. Хусаин толкнул её дверь:

– Мариам…

Тишина комнаты обеспокоила его. Он вошёл вовнутрь, но там никого не было, лишь ворох одежды на ложе, канапе и диванах. Он поднял зелёную чадру, в которой Мариам была на бракосочетании, вдохнул аромат жасмина, особо любимый ею. Должно быть, он был слишком строг с нею в эти дни, но искупит эту строгость сегодня же ночью. Хусаин даже зажмурился, представил, какой страстью распалится нынче это ложе! У него перехватило дух от одного только воспоминания о золотистом теле Мариам с округлой линией бёдер и грудью, подобной двум спелым плодам. Его плоть уже не помнила тела юной девы, которая этой ночью превратилась в женщину. Плоть желала другую женщину, дерзкую и страстную, для которой любовь была одним глотком между жизнью и смертью. О, как глубоко она сидит в его сердце, и как бы он ни сердился на неё, Мариам по-прежнему будет любима больше всех женщин гарема.

Он вернулся из бань через два часа. Приказал позвать к себе старшую жену, но слуга сообщил, что госпожа Мариам не возвращалась с прогулки. Тяжёлое предчувствие кольнуло сердце: «Куда она могла поехать, она никогда не выезжала за пределы поместья без моего разрешения».

Великий ага прошёл в кабинет и занялся бумагами, время от времени он прислушивался, не возвращается ли повозка Мариам. Он услышал медленный перестук колёс уже после обеда, а вслед за этим звуком другой – тягучий, нарастающий и превращающийся в один общий гул – плач и вой женщин…