Срок, данный великому аге ханом Менгли, истекал на заходе этого дня, но сам повелитель не удержался, прибыл в загородный дом мурзы Хусаина после дневной молитвы.

– Желаю видеть валиде, столь неожиданно покинувшую меня, – после обычных приветствий с улыбкой произнёс хан.

Великий ага тоже улыбнулся своему господину, хотя и заметил в его глазах колючие льдинки. Менгли-Гирей держался с необычной для него настороженностью, словно прибыл в дом врага или человека, уже осуждённого им на смерть.

Нурсолтан бросилась навстречу мужу, едва завидела его на пороге. Он прижал к себе любимую женщину, закрыл глаза. Аромат её духов кружил ему голову.

– Почему ты покинула меня? – еле слышно выдохнул он. – Вчера весь день ощущал опасность, нависшую над тобой. Я не позволю больше покидать меня, без тебя всё меркнет перед моими глазами. Мир кажется таким пустым.

Менгли нашёл трепещущие губы жены и приник к ним. Он чувствовал, как любимая растворяется в нём, как они сливаются с ним в одно общее дыхание, общее биение сердца. Они так давно не были вместе, и их тела, помнившие о неиссякаемом источнике наслаждения, какое они умели доставлять друг другу, трепетали в ожидании скорого соединения. Менгли с трудом отстранился от жены. И хотя глаза его пожирали томные от любовной неги глаза Нурсолтан, её полураскрытые губы, он заставил себя потушить столь внезапно вспыхнувшее возбуждение:

– Я только что с дороги, красавица моя… и ещё у меня есть незавершённые дела с твоим братом. Это очень важно. Но сегодня ночью я желаю видеть тебя в своих объятиях и не приму никаких отговорок и отказов.

Она рассмеялась волнующим, слегка хриплым от возбуждения смехом:

– Мой дорогой, но сегодня ночью ждёт своей очереди маленькая аккерманка, привезённая из последнего похода, я слышала, она пришлась тебе по вкусу.

– Она развлекла меня… немного, но ни одной женщине во всём мире не сравниться с тобой, прекрасная валиде, и ты знаешь об этом не меньше меня. – Он провёл ладонью по её влажным губам, улыбнулся одними глазами: – А ты ревнуешь, моя сладкая?

Она откинулась назад, удерживаемая его сильными руками, улыбнулась в ответ:

– Боюсь тебе наскучить, если станешь все ночи проводить только в моих объятиях, но я – женщина, а все женщины ревнивы, мой господин!

– Слава Аллаху, что кроме ревности в тебе достаточно ума и благоразумия. – Менгли коснулся губами гладкого белого лба, попутно сдул непослушный чёрный локон. – Я очень люблю тебя, Нурсолтан, и даже не знаю, за что люблю больше всего! Ты нужна мне как глоток свежего воздуха, как сама жизнь. Когда тебя нет рядом, я теряю половину себя! Поклянись, что ты сбежала к брату не из-за моей новой наложницы, поклянись, что понимаешь и прощаешь мне маленькие мужские слабости, скажи, что это так!

Нурсолтан покачала головой, словно видела перед собой не сорокапятилетнего мужчину, а маленького ребёнка:

– О Менгли, ты – крымский господин, и я не имею права вечно удерживать тебя рядом. Поцелуй меня ещё раз и иди к мурзе Хусаину, он, должно быть, ожидает тебя.

Хан Менгли при упоминании имени Хусаина слегка помрачнел, скользнул взглядом по лицу Нурсолтан, словно проверял, как много знает она об их последнем разговоре. Но лицо крымской валиде было безмятежно, и Менгли-Гирей последовал её приглашению, вновь приник к дразнящим губам женщины.

Великий ага ожидал повелителя в своём кабинете. Ожидание затянулось, и оттого мурза Хусаин вздрогнул, когда распахнулась тяжёлая дверь. Великий ага поднялся навстречу господину, склонился перед ним. Хан Менгли, прищурясь, так и стоял у дверей, разглядывал подобострастный поклон придворного.

– Ты помнишь, великий ага, заход солнца уже близок?

Хусаин распрямился, явив взору крымского повелителя спокойное красивое лицо:

– Кятиби-диван вашего сына ожидает встречи с вами, мой хан.

– Значит, он всё-таки приехал, – задумчиво проговорил Менгли-Гирей.

Он прошёл на середину кабинета. Взор его машинально скользил по обитым парчой небольшим диванам, по восьмигранным лакированным столикам, месту писца, где на наклонной подставке покоился ряд чернильниц и острые пики каламов.

– Зови его, Хусаин, а сам удались, хочу допросить мурзу Сеида лично.

Лицо великого аги растерянно дрогнуло, но мгновенно обрело своё обычное, невозмутимое выражение:

– Слушаюсь и повинуюсь, великий хан.

Мурза Сеид, высокий и ещё крепкий старик, незамедлительно явился в кабинет великого аги. Мурза тяжело ступал ногами, обутыми в войлочные чулки, а поверх в валенные кавуши. «Должно быть, у мурзы больные ноги, – машинально отметил хан, едва скользнул взглядом по непривычному наряду вельможи». Он кивнул в ответ на цветистое приветствие старика и указал ему на один из диванов, а сам опустился напротив, чтобы видеть лицо секретаря Совета калга-солтана.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов, мурза, и жду на них самого правдивого ответа. Я уважаю ваши года и заслуги перед ханством и не хотел бы отдавать вас в руки великого аги.

Старик крякнул, отёр вспотевшую обритую голову цветастым платком:

– Повелитель, я достиг такого возраста, когда люди уже готовы предстать пред Аллахом. Приму любые пытки и муки, но моя дочь, единственное дитя, которое озарило своим появлением на свет мою старость, эта девочка ни в чём не виновата!

– Что же вы хотите, мурза?

Старик поднялся со своего места и ещё раз поклонился Менгли-Гирею:

– Я молю вас об одном, повелитель, что бы не случилось при нашем разговоре, будете ли вы удовлетворены моими ответами или нет, обещайте, что гнев ваш не падёт на голову невинного дитя. Обещайте, что моя девочка не пострадает! И тогда, клянусь, я расскажу вам обо всём, что известно мне.

Менгли-Гирей окинул старика задумчивым взглядом:

– Но ваша дочь находится не в моих руках, она в руках великого аги. И я не знаю, что с ней происходило и происходит сейчас.

– Ещё сегодня утром мурза Хусаин клялся, что Зухра живёт в его доме вместе с подружками, с которыми была похищена с праздника, и не подверглась ни одному оскорблению. Он сказал, что моя дочь так же чиста и невинна, какой была в моём доме. Но… – Старик опустил голову, замешкавшись.

– Говорите, – приказал хан, который не терпел, когда от него что-либо скрывалось.

– Но великий ага сказал, что от сказанного или несказанного мной будет зависеть, как поступят с моей девочкой дальше. – Одинокая слезинка скатилась по задубевшей, бронзовой щеке мурзы Сеида. – Защитите, повелитель, не дайте пострадать невинным!

Хан резко поднялся с места, прошёлся взад-вперёд в раздумье:

– Хорошо, мурза, я даю обещание защитить вашу дочь, но желаю, чтобы и вы исполнили своё. Скажите мне, сколько моих гонцов прибыло в ставку калга-солтана этой зимой, когда татары Большой Орды напали на Крым?

Старик прикрыл глаза, пожевал бесцветными губами:

– Я видел двоих, великий хан.

– И эти двое доносили до калга-солтана мой приказ: следовать со всем войском на подмогу отрядам яшлавского бея?

– Они зачитывали ваш приказ, повелитель, – утвердительно отвечал мурза.

У Менгли-Гирея опасно сверкнули глаза, он приблизился к старику, заглянул ему в лицо:

– Что же говорил калга-солтан Мухаммад в ответ на мои приказы?

– Калга-солтан, повелитель, опасался ослушаться фирмана великого султана, который пришёл раньше ваших приказов.

Крымский хан опешил:

– Что же это был за фирман?

– Султан Баязет II приказал калга-солтану защищать Акмесджит и не двигаться с места без его особых указаний.

– Это неслыханно! – Хан Менгли невольно вцепился в рукоять серебряного клинка. – Значит, султану Баязету была на руку моя гибель. В Истанбуле спокойно ждали, пока ордынцы Муртазы расправятся со мной…

Хан прикусил язык, заметив внимательный взгляд старика. Он отошёл к окну, вдохнул свежего воздуха, пытаясь успокоиться: «Аллах Всемогущий, в своё время я сумел приглянуться султану Мехмеду, и старик благоволил ко мне. Но его сын, Баязет, улыбаясь мне в лицо, каждый раз пытается метнуть кинжал в спину. Первый раз это было, когда он без моего ведома назначил калга-солтаном Крымского ханства Мухаммада. Он даже не посоветовался со мной, ханом и отцом! И тогда я едва не рассорился со своим братом. Теперь этот предательский приказ, который пришёл в самый разгар военных действий! Но, когда Великий турок увидел, что ордынцы заполонили весь Крым, Баязет испугался потери подвластных ему территорий, и отправил на помощь янычар. Он сделал из моего сына предателя, предателя, которого я даже не смогу наказать. Виноват ли во всём произошедшем Мухаммад? Как бы я сам поступил, окажись на его месте?»

Менгли-Гирей мотнул головой, если бы не было за спиной старика-мурзы, наверное, застонал бы от душевной муки. Хан с трудом справился с собой, обернулся и кивнул мурзе Сеиду:

– Вы можете идти.

– А моя дочь, повелитель?

– Я поговорю о ней с великим агой. Ступайте, мурза.