Зимой, в конце 888 года хиджры[224], в Крымское ханство поступил приказ готовиться к войне с Польшей.
Беи могущественных родов принялись готовить к походу свои отряды. Сам повелитель отправился в Акмесджит, где стояли основные крымские тысячи. Кузнечные, шорные и кожевенные мастерские этого большого торгового города были переполнены ханскими заказами. Вместе с калга-солтаном Менгли-Гирей проводил смотр войск. В вооружении воинов, их одеяниях и защитных кольчугах выявлялись любые изъяны. Не один нерадивый десятник в эти дни потерял свой пост, а то и голову. В преддверие большого похода хан Менгли был строг и беспощаден. Калга-солтан Мухаммад по жестокости превосходил отца, и воины, непосредственно подчинённые ему, отличались дисциплиной и особым порядком. Радовал повелителя и его второй сын нуреддин-солтан[225] Сеадет. Ногайские воины Сеадета, которые прибыли служить в Крым матери нуреддина – Махдумсолтан, отличались храбростью и ловкостью степных джигитов. Никто не мог сравниться с ними в меткости и мастерском владении луком и стрелами. Мало кто мог превзойти их, – выросших в седле и безупречно владевших приёмами джигитовки.
Весной в Акмесджит прибыли гонцы от турецкого султана. Баязет сообщал о движении своих янычар к устью реки Дунай. Туда же было приказано следовать крымскому войску. Поход не предвещал больших трудностей. Войска и флот Великого султана встретились у крепости Килии в устье Дуная и вместе осадили важнейший для Польши город-порт. Осада и ожесточённый обстрел крепости шли несколько недель. 14 июля 1484 года Килия пала. Победители праздновали победу. Город был отдан на разграбление доблестным воинам. Тут и там мелькали тюрбаны турецких воинов, лёгкие шлемы крымцев и лисьи малахаи ногайцев. Над городом поднимались огни пожарищ. Стон сотен раненых сливался в единый гул с восторженными кличами победителей, тащивших свою добычу. От криков и плача женщин и детей, от жалости к ним содрогалась изрытая пушечными ядрами земля. Содрогалась земля, но не завоеватели.
Через неделю войско двинулось к устью Днепра, где 4 августа был взят Аккерман[226]. Отныне наравне с Османской империей Крымское ханство владело всем черноморским побережьем от устья Дуная до устья Днепра. Одно лишь обстоятельство печалило крымцев: под Аккерманом во время тяжелейшей осады был ранен хан Менгли.
Крымское войско с победой возвращалось из польского похода. Следом за воинами по пыльным дорогам катились возы, набитые награбленным добром. Запасные лошади крымцев тяжело поводили потными боками, с их спин свешивались большие тюки с добычей. За каждым воином, подгоняемые плетью своего хозяина, бежали пленные. Все мечтали скорее добраться до Акмесджита. Там, на большом торжище, воинов крымского хана уже ждали купцы. Торговцы предвкушали выгодную покупку дешёвых рабов и товара по бросовой цене. Таким товаром были полны перемётные сумы воинов: тут и одежды, которые сорвали с пленных и убитых; драгоценности, что ещё недавно красовались на килийских и аккерманских красавицах; всякая пригодная в хозяйстве утварь. Мечтал добраться до Акмесджита и хан Менгли. Рана его была тяжела, и нелёгкая дорога только усугубляла страдания. Несмотря на протест табиба, повелитель наотрез отказался оставаться в крепости Аккерман до своего полного выздоровления. Он ни на минуту не мог подумать о том, что расстанется со своими воинами, с которыми смотрел в глаза смерти все эти месяцы.
Они были в дне пути от Акмесджита, когда к повозке, везущей раненого отца, подъехал калга-солтан Мухаммад. Хан был без сознания, и калга-солтан несколько минут с неподвижно каменным лицом созерцал бледное запрокинутое лицо отца, его запёкшиеся губы. Сделал знак табибу, который неотступно находился у изголовья раненого:
– Он выживет?
– На всё воля Аллаха, – отвечал табиб. – Нам всем следует возносить молитвы за нашего всемогущего повелителя, и может тогда Всевышний смилостивится над нами и не позволит осиротеть…
Седой табиб со слезами на глазах выговаривал последние слова, он поднял взгляд на молодого преемника хана и осёкся. Казалось, в это мгновение, когда калга-солтан и не ожидал чужого взгляда, проницательный табиб прочёл на лице Мухаммада все его истинные мысли: и желание быстрой смерти отца, и нетерпеливость будущего хана, который спешил вступить на трон, когда ещё не остыло тело прежнего повелителя.
Мухаммад ощерился, вцепился в рукоять сабли:
– Ты плохо лечишь своего господина, собака!
Табиб испуганно опустил взгляд, вжал голову в плечи, и только неожиданный стон хана спас его.
– Пить… пить, – просили иссохшие губы.
И седобородый табиб, приноравливаясь к тряске повозки, принялся смачивать губы повелителя целительным питьём. Мухаммад заметил скользнувший по нему мутный взгляд отцовских глаз, со свистом выдохнул воздух. Он с досадой задвинул саблю на место. Ещё мгновение, и его красавец-конь уже уносил седока прочь. А губы старика-табиба зашептали слова благодарственной молитвы.
На ночлег расположились станом вблизи небольшой речушки. Для повелителя и вельмож, которые участвовали в походе, в прохладной роще раскидывали яркие шатры. Крымского господина перенесли из повозки на руках. Вельможи наблюдали за этой картиной, печально покачивали головами. Хан Менгли был совсем плох. Довезут ли они его живым до Акмесджита?
Калга-солтан Мухаммад в окружении верных телохранителей обходил лагерь, он указывал места, куда следовало расставить дозоры. Нигде, даже на территории ханства, его не оставляла в покое подозрительность и настороженность. Все знали бешеный и жестокий нрав наследника и не смели перечить ему, беспрекословно выполняли приказания. Калга-солтан первым заслышал стук копыт. Обернул напряжённое лицо к дороге, замерли и телохранители, привычно сжали рукоятки сабель. Небольшой отряд вынырнул из-за поворота, на мгновение задержался и тут же понёсся навстречу им, издавая радостный клич.
– Наши! – уверенно произнёс один из воинов. – Я узнаю оглана Айтулу – главного телохранителя госпожи валиде.
Калга-солтан вздрогнул, вгляделся в приближавшихся всадников. Забившееся сердце не обмануло его. Посреди отряда на белоснежном скакуне он разглядел фигуру женщины в чадре.
Спешившийся мурза Айтула помог госпоже спуститься с коня. А она, не обращая внимания больше ни на кого, вцепилась в жёсткую кольчугу Мухаммада:
– Солтан, где повелитель?
Он повёл глазами в сторону рощи, но остановил её жестом руки:
– Госпожа валиде, я провожу вас.
Пока они спешили через лагерь, Нурсолтан срывающимся от волнения голосом рассказывала, почему она оказалась здесь.
– Слух о вашей победе и скором возвращении дошёл до Салачика. А вместе с ним и весть о том, что хан тяжело ранен. В тот же день мы вскочили на коней и гнали почти без остановок. Вчера прибыли в Акмесджит, но вас там ещё не было. И сегодня утром я решилась ехать навстречу…
– Вы спешили увидеть отца? – изображая полное равнодушие, спросил Мухаммад.
Но она, казалось, и не слышала его. Нурсолтан остановилась, едва завидела ханский шатёр с бунчуком на макушке. Она прижала похолодевшие руки к груди, туда, где билось её измученное неизвестностью сердце.
– Постойте, Нурсолтан. – Мухаммад потянулся к ней, но она уже бросилась к шатру, и развевающийся на ветру шёлк чадры полетел за ней следом.
Телохранители повелителя низко склонились в поклоне, расступились, убирая скрещённые алебарды. А Мухаммад всё стоял в полной неподвижности, не мог отвести взгляда от ханского шатра. Ветер крепчал, и охрана калга-солтана зябко поёживалась, поглядывала на быстро бегущие по темнеющему небу облака.
– Скоро будет дождь, – заметил кто-то несмело, – а может, и буря.
Последние слова словно пробудили калга-солтана. Он сделал знак воинам удалиться, а сам последовал в шатёр отца вслед за Нурсолтан.
Он услышал её тихий плач, как только плотный полог опустился за ним и отгородил пространство шатра от гудящего ветра и ненастья, которое начинало разыгрываться над готовившимся ко сну крымским лагерем. Табиб сидел в уголке, но, завидев солтана, поспешно исчез из виду. Нурсолтан на коленях склонялась над мужем, всматривалась в безжизненное лицо. Откинутая чадра открывала её прекрасные черты, которые Мухаммад видел лишь однажды в жизни. Солтан замер, боясь спугнуть мгновение, когда он мог безнаказанно любоваться этим лицом.
– Менгли, ты слышишь меня, Менгли? – шептала она, проводя прохладной рукой по лбу мужа. Её пальцы замерли в отросшей щетине давно не бритой головы. – Очнись, любимый…
Мухаммад почувствовал, как внезапно пересохло горло, а слова соскочили с губ подобно колючим ежам, раздирающим рот:
– Он уже давно не приходит в себя, нет никакой надежды, дорогая валиде, что повелитель выживет.
– Нет! – Она поспешно обернулась в его сторону. Поднялась, распахивая руки, как два крыла, словно спешила скрыть от чужих глаз и от глаз самой смерти лежавшего на ложе мужчину. – Я никому не позволю так говорить! Я никому его не отдам! Никому!
– Нурсолтан! – Он шагнул к ней, поймал за плечи, встряхнул с силой, так что женская голова откинулась назад, а из причёски посыпались драгоценные заколки. Глаза Мухаммада горели таким знакомым ей огнём, пока он продолжал твердить: – Он не выживет, он уже не выживет. Вы должны подумать о себе, Нурсолтан. Моя валиде…
Он притянул горячими ладонями её заплаканное, онемевшее лицо. Не дыша, прикоснулся губами к щеке, выпил до дна солёную слезинку:
– Моя валиде, моя…
Она оттолкнула его с такой силой, что он, не ожидавший сопротивления, опрокинулся на ковёр. Нурсолтан на ходу закрыла лицо и выскочила из шатра.
– Не уйдёшь! – хрипло вскрикнул Мухаммад.
Он вскочил на ноги и ринулся вслед за ускользавшей от него женщиной. Телохранители что-то кричали ему, но Мухаммад не обращал внимания на их крики, уносился в вечернее ненастье туда, где заметил мелькавшее покрывало Нурсолтан. Холодный дождь хлестал по разгорячённому лицу солтана, но вся вода мира не в состоянии была остудить его кипящую кровь. Он поймал женщину на опушке леса. Поймал её в крепкие объятия кричавшую и сопротивлявшуюся его прикосновениям.
– Тебе не уйти, – шептал он с яростной страстью, – ты будешь моей женщиной! Скоро я стану ханом, и только от тебя зависит, захочу ли я назвать тебя крымской валиде. Да очнись же ты! – Он снова тряхнул её за плечи, срывая с лица прилипшую от дождя сетку. – Взгляни на меня: я – молод и красив, женщины мечтают о моих объятиях. Забудь о моём отце, теперь он познает объятия гурий в райских садах Аллаха, а ты – живая, и тебе нужен живой мужчина!
Его щёку обожгла пощёчина, ещё и ещё одна.
– Я лучше умру рядом с ним, но никогда не буду принадлежать тебе, Мухаммад. Никогда, ты слышишь! – Отскочив от солтана, она сорвала кинжал с пояса. – Если вы приблизитесь ко мне, Мухаммад, то клянусь, перережу себе горло!
Он остановился, вгляделся в горевшие мрачной решимостью глаза женщины. Даже в сгустившейся темноте ненастья он видел: она доведена до отчаяния и сделает то, о чём говорит. Тяжело дыша, калга-солтан смахивал рукой хлеставшие по лицу струи дождя, а она будто и не замечала разыгравшейся бури.
– Уходи! – выкрикнула Нурсолтан с отчаянием и прижала остриё кинжала к своему горлу.
И Мухаммад отступил, опустил руки и исчез в сумерках ненастья.