Основное войско во главе с калга-солтаном Мухаммад-Гиреем уходило в Акмесджит. По решению валиде и второго сына хана – Сеадета повелитель под присмотром госпожи Нурсолтан оставался на опушке леса в своём шатре. Хана оберегали его телохранители и мангыты валиде. Нуреддин-солтан Сеадет со своими воинами также оставался подле отца.

Калга-солтан крепко сжимал поводья, наблюдал, как со скрипом переваливаются колёса тяжелогруженых возов. Кони благодушно пофыркивали, после хорошего отдыха они легко несли своих седоков. Мрачный взгляд Мухаммада время от времени скользил по неприступной фигуре валиде, закутанной в фиолетовую чадру. За её спиной стояла молчаливая охрана, рядом Сеадет наблюдал за уходящим войском. Вчера весь вечер Мухаммад пытался убедить младшего брата поторопиться в Акмесджит, пока не началось осеннее ненастье. Но восемнадцатилетний солтан стоял на своём: «Я считаю, что отцу сейчас вредны любые передвижения. Мы останемся здесь, пока хану не станет лучше!»

«А если ему не станет лучше никогда?!» – со злостью выпалил Мухаммад.

Сеадет поднялся с места, взглянул на калга-солтана с укором и вышел из шатра наследника, не сказав больше ни слова. Валиде Нурсолтан не говорила с калга-солтаном второй день. Она даже не оборачивалась, когда он входил в шатёр повелителя, так и сидела около раненого, держа его руку в своих ладонях. И в этой неподвижной, застывшей позе женщины он читал немое презрение. Сегодня утром она впервые вышла из шатра, чтобы проводить воинов повелителя. Войско не могло долго оставаться в месте, где негде было пополнить запасы продовольствия. И воины уходили, а их хан оставался под охраной трёх сотен степняков.

Мухаммад решительной рукой тронул поводья коня, подъехал поближе к Нурсолтан. Он пытался разглядеть сквозь чёрную сетку её глаза:

– Вы не передумали, валиде?

В этом вопросе было всё: и понятное только им двоим приглашение следовать за ним; и слова, обращённые ко всем остающимся, в чьих руках была сейчас судьба крымского хана.

– Я остаюсь! – ответила она резко, с вызовом, словно ударила наотмашь своим ответом. Мухаммад дико гикнул, взмахнул плёткой. Он хлестнул коня, вымещая на нём всю свою ярость, и помчался к головному отряду. И только крик его остался в воздухе:

– Хей-я, вперёд воины! Вперёд в Акмесджит!

Нурсолтан отправилась к шатру повелителя. Шла и не видела дороги из-за непролитых слёз: «Не допусти, Всемогущий Аллах, смерти мужа моего, не допусти! А иначе и мне придётся умереть, оставить сиротами своих детей… Солтан Мухаммад, этот волк, воспитанный турками, не оставит меня в покое. О, зачем ты, Всемогущий, дал мне моё проклятие – красоту? О, зачем ты так наказал меня?!»

Проводив войско, солтан Сеадет расставил посты и вошёл в шатёр отца. Со вчерашнего дня здесь царил дух смерти. Хан не приходил в себя и почти не двигался. Один из ногайцев Сеадета владел секретами шаманства, он всю ночь стучал в лесу в бубен. На рассвете принёс тряпицу с запаренными травами, сказал угрюмо:

– Надо приложить к ране, и травы высосут плохую кровь.

Седобородый табиб возмущённо замахал руками, а Сеадет взглянул на Нурсолтан. Валиде, как кинжалом, полоснула табиба острым взглядом, процедила сквозь зубы:

– Вы уже второй день ничего не предпринимаете для спасения повелителя, только молитесь Аллаху, но этого недостаточно. Молиться – удел слабых женщин и стариков, а вы, учёный табиб, должны лечить вашего господина.

Табиб попятился к выходу, словно сухой блеск сверкавших через чёрную сетку глаз обжигал его, забормотал торопливо:

– Я сделал всё, что мог… хану уже ничего не поможет…

Пятился, а сам словно чувствовал жёсткую удавку на шее, так и крутил головой и высматривал в какую щель спрятаться от взгляда женщины. Валиде не простит ему смерть повелителя, а калга-солтан не простит, если хан Менгли выздоровеет. В тот же день табиб бежал из лагеря. С позволения валиде ногаец принялся лечить умирающего хана, сегодня утром в последний раз поменяв повязки, он угрюмо сообщил:

– Теперь надо ждать, повелитель должен сам справиться со смертью.

Сеадет замер у входа, он вглядывался в прямую спину Нурсолтан. Валиде безмолвно восседала на своём привычном месте, подогнув обе ноги под себя. От вида её скорбно поникших плеч у Сеадета защипало в глазах. Только в эти трудные для них дни солтан по-настоящему смог оценить эту женщину. Он всегда был уверен в том, что Нурсолтан не по праву заняла высокий пост крымской валиде. Солтан Сеадет испытывал острое чувство обиды за свою мать – Махдумсолтан. Вторая жена повелителя, женщина знатного ногайского рода, она должна была стать главной в гареме повелителя. Но хан Менгли решил иначе, он возвысил Нурсолтан, которая совсем недавно стала его женой. Махдумсолтан к решению мужа отнеслась с неожиданным спокойствием. На возмущённые вопросы сына мать пожала плечами:

– Она всегда была в его сердце первой. Это должно было случиться рано или поздно.

Он ничего тогда не понял из этих странных слов матери. И лишь спустя год, совсем неожиданно сам отец поведал историю его любви к Нурсолтан. Несмотря на то что горячо любимая женщина, наконец-то, вошла в его жизнь, хан Менгли по-прежнему уважительно относился к другим своим жёнам. Он всегда навещал больную Кёнсолтан, а Махдумсолтан удостаивалась и ночными посещениями повелителя. Год назад вторая жена хана Менгли родила мужу ещё одного сына, названного Фатыхом[227]. Ребёнок этот только подтвердил, что и в Махдумсолтан хан Менгли видел женщину, достойную внимания и желанную для него. На невнимание повелителя могла посетовать лишь третья жена из рода турецкого адмирала Кяхьи. Михипир приглашалась ханом на празднества и пиры, ей, помимо средств на содержание, слались рабы и подарки. Но в покоях красавицы-османки хан не появлялся уже много лет. Поговаривали, что повелитель едва не лишился жизни при дворе султана Мехмеда по наветам Михипир, оттого и шла эта холодность мусульманского владыки, который старался придерживаться закона шариата[228].

Сеадет глядел на женщину, застывшую в немом горе. Женщину, которую так любил его отец. Что же это за чувство – любовь? Почему оно возникает между столь разными людьми и порой ломает их судьбы и жизни? Он был ещё слишком молод, чтобы познать это чувство, и красивые наложницы лишь развлекали его. Солтан позволял им утолить свой мужской голод, позволял говорить о любви, которую эти очаровательные куколки испытывали к нему. Но он, смеясь, с лёгким сердцем покидал их и искал новых развлечений и других женщин. А порой и любовь женщин не могла утолить жажды его деятельной натуры к острым ощущениям. Тогда он уходил в набеги – война, жаркая битва, опасность, вражеская стрела, которая каждое мгновение могла оборвать жизнь, вот что вдохновляло его больше всего и волновало кровь до безумия!

Сеадет замер. Может, ему показалось, а может, и в самом деле отец шевельнулся. Нурсолтан оглянулась, она откинула прочь сетку, и солтан увидел её глаза, с недоверчивым удивлением и робкой радостью глядевшие на него:

– Сеадет, кажется, он смотрит на меня!

Ещё мгновение, и юноша стоял на коленях у ложа хана:

– Отец!

Хан Менгли ясно видел их склонившиеся лица: счастливые глаза Нурсолтан и улыбку Сеадета. Он с трудом кивнул головой:

– Мне уже лучше… хочу есть…

А в эти дни в Казани при поддержке русских войск на трон ханства возвели сына Нурсолтан – солтана Мухаммад-Эмина.

Двухлетний мир, который царил между великим князем Иваном III и казанским ханом Ильгамом, закончился, как только в начале лета 1484 года русские полки двинулись на Казань из Нижнего Новгорода. Все эти годы в ханстве шла ожесточённая борьба «русской» и «восточной» партий. Представители «восточной» партии были не удовлетворены политикой молодого повелителя. Их оскорбляли условия заключения мира с московитами. По договору русские невольники, добытые с боем казанскими воинами, были отданы Москве. «Русская» партия давно не принимала Ильгама, требовала на трон солтана Мухаммад-Эмина. Воцарение сына Нурсолтан сулило не только мир на казанских землях, но и выгодные условия торговли с Москвой. Ильгам метался меж двух огней, не знал, к какому берегу пристать. Весной казанский хан сделал выбор, отослал огланов в Ногаи просить большого войска. Великий князь Иван, как только известия об измене достигли его вотчины, приказал войскам готовиться к походу. В Казань отправились тайные гонцы к вельможам, которые стояли за мир с Москвой. Иван III сообщал казанским союзникам о своих планах и просил подготовить благоприятную почву для его похода.

Хан Ильгам возлагал большие надежды на отправленный из Ногаев отряд, но он оказался слишком мал. К лету казанское войско поделилось надвое. Часть казаков поддерживала правящего хана, другая требовала перемен. В день прибытия под стены Казани русского войска повелитель узнал о готовившейся во дворце измене. В ту же ночь под охраной ногайцев хан Ильгам со своей семьёй бежал в Ногаи. Московские воеводы с большой торжественностью возвели на трон шестнадцатилетнего сына Нурсолтан. Осенью русское войско отошло к границам Московской Руси, а юный хан Мухаммад-Эмин остался править в Казани.

Той же осенью дьяки Посольского приказа отписали в Крым грамоту под диктовку великого князя Ивана. «Ныне, – писал московский государь, – исполнил я своё обещание. Держи и своё обещание крепко, крымский господин, бей Казимира и детей Ахмата. На том союз наш пусть будет стоять вечно! А ещё отписывала царица твоя Нурсолтан, какой подарок желает моя жена. Наслышаны мы от посла нашего, гостившего в Салачике, что царицей была подарена невестке твоей, султанской сестре, жемчужина Тохтамыша красоты необыкновенной. Наслышаны мы, что у царицы осталась ещё одна жемчужина хана золотоордынского. Коли прислала бы царица подарок такой великой княгине Софье Фоминишне, была бы рада моя супруга столь щедрому дару»[229].