Заметила ли Нурсолтан в то мгновение хоть что-нибудь из роскоши, с какой обставлена была эта обитель любви? Видела ли она причудливые лианы, которые вились по стенам, карликовые цветущие деревца в изящных вазонах? Высокие китайские вазы наполняли красные розы и белоснежные лилии, и какая искусная рука могла заставить зацвести такие великолепные творения природы в непредназначенный для этого срок?

Она ничего не видела кроме лица мужчины, которое заслонило для неё всё на этом свете. Остались в далёком нереальном прошлом Казань, два её замужества, дети, долгий путь к приюту любви. И только его лицо, любимое лицо, которое она ощущала каждой клеточкой своей поющей от счастья души.

– Менгли… – Произнесла ли она это имя, или его пропела душа, или сама любовь шепнула магическое сочетание букв, сложившееся в нечто волшебное, бывшее так долго запретным для неё. – Менгли!

Он опустился на колено, окунул своё лицо в задрожавшие женские ладони. Он целовал каждый из этих, словно выточенных из мрамора, но таких живых, таких трепещущих пальцев, вдыхал близкий аромат женского тела. И каждый поцелуй шептал за него: «Любимая, любимая, желанная моя…»

Приведённый невидимой рукой в движение механизм медленно раскрыл стеклянный купол беседки, разделил его на две створки, подобно скорлупкам ореха. Нурсолтан восхищённо ахнула, разглядев звёздное небо над головой. Оно, словно огромный бархатный плащ, украшенный россыпью бриллиантов, покоилось над их головами, и ощущение единения со Вселенной охватило молодую женщину. Менгли подхватил её на руки и опустил на ложе, один за другим гасли изящные светильники, и остались одни под светом далёких звёзд, которые теперь были так близки. Она уже ничего не боялась, не опасалась придирчивого взгляда, который мог разглядеть её возраст. Она не боялась ничего, потому что в этот миг чувствовала себя самой любимой и желанной женщиной на свете…

Менгли проснулся на рассвете, потянулся и замер, разглядев женщину, спавшую рядом с ним. Ему не приснилось великолепие звёздной ночи, и то, что Нурсолтан стала его навсегда, не было сном. Он осторожно опустился на колени у ложа, принялся разглядывать каждую извилину её тела, каждую чёрточку точёного лица. Посылая свадебное посольство в Казань, Менгли помнил о том, что любимая родила третьего ребёнка, знал, что ей минуло двадцать девять лет. Он ожидал увидеть на лице этой женщины груз её лет и пережитых страданий, он был готов к тому, что Нурсолтан окажется совсем не той юной девочкой, какую он полюбил в далёкой Ногайской степи. Но чем можно было объяснить это чудо?! Его глаза не могли обмануть: перед ним спала совсем юная женщина, женщина ослепительной красоты! Как могла она оставаться столь безмятежно прекрасной, пережив столько потрясений в жизни?

Он осторожно коснулся пальцами её губ, и слабая улыбка, подобно дуновению ветерка, опустилась на уголки женского рта. Губы доверчиво открылись ему навстречу:

– Менгли.

И он снова приник к этим губам, принял их немое приглашение, и, оказалось, мужское тело уже забыло усталость прошедшей бурной ночи. Менгли чувствовал, что может бесконечно любить эту женщину, даровать вечное наслаждение ей и себе.

Они прожили в Бахчисарае больше недели, забыли обо всём, что соединяло их с бренным миром. Слуги дворца умели быть незаметными, неслышными тенями скользя по дворцовым залам. Везде они оставались одни: и в зале с роскошно накрытым столом, и в банях, где их ожидал мраморный бассейн с тёплой ароматной водой, и в саду, в столь полюбившейся им беседке. Но пришло время возвращаться в Салачик, и Нурсолтан со вздохом вспомнилось, что Менгли в Девлет-Сарае ожидают ещё три жены, с которыми ей следовало познакомиться. И ещё она так давно не видела своих детей. На следующее утро хан Менгли отправился в Салачик во главе отряда телохранителей, а госпожу Нурсолтан ждала всё та же повозка, которая когда-то привезла молодую женщину во дворец, построенный для неё.

Её дети и прислужницы временно проживали в одном из загородных домов, принадлежащих ханскому семейству. Двухэтажное строение с нависающими балконами, с большим садом и сложенной из белого камня оградой возникло из-за поворота. Из-под колёс повозки вырвалось облако пыли, дохнуло сквозь шёлковые занавеси. Нурсолтан закашлялась и, чтобы окончательно не задохнуться под плотной сеткой, скинула чадру. От жары шёлковая материя прилипала к телу и хотелось только одного: окунуться в прохладную воду. Она подумала о бане, но в загородном доме её не было, только небольшая купальня. Повозка въехала в ворота, которые охраняли стражники, и подкатила к главному входу. Над крыльцом нависала спасительная тень раскидистых, пышно цветущих деревьев. Нурсолтан с помощью прислужницы выбралась из повозки, с наслаждением оглядела своё первое крымское пристанище. Здесь она провела последнюю ночь перед свадьбой. В этом доме посланные ханом Менгли служанки обучали её надевать чадру, к которой она никак не могла привыкнуть. Это было неудобство, с которым она должна была смириться. На Крымское ханство распространялось сильное влияние соседней Османской империи, и мусульманские законы здесь соблюдались с более строгой педантичностью, чем это было в Казани.

Маленький Абдул-Латыф кинулся к матери со всех ног. Он оживлённо лопотал, показывал ей подарки, посланные крымским ханом: и крошечную серебряную сабельку в красивых ножнах, и расшитый жемчужинами пояс. В руках аталыка маленького солтана покачивалась серебряная клетка с ярко-зелёным попугаем. Нурсолтан с удивлением узнала, что повелитель успел подумать об её детях. В душе тёплой волной разливалась благодарность за то, что Менгли принял детей хана Ибрагима. Она ласково поцеловала сына:

– Радость моя Сатыйк[199], мы ещё поговорим с тобой завтра, а пока я очень устала.

Она прошла в покои и устало опустилась в канапе, выслушивая поздравления служанок. Кивала головой, а думала о своём. Явилась Жиханара, она принесла круглолицую, темноглазую девочку.

– Гаухаршад, маленькая моя! – Нурсолтан протянула руки, но Жиханара не торопилась передавать ребёнка матери, придирчиво оправляла на девочке длинную бархатную рубашонку. Наконец, малышка оказалась на руках Нурсолтан. Гаухаршад недавно исполнилось полгода, но уже сейчас она до боли напоминала своего отца. Нурсолтан винила себя за то, что не могла избавиться от внутреннего страха, когда тёмные глаза девочки принимались внимательно разглядывать мать, словно душа Ибрагима проникала в неё взглядом ребёнка. Гаухаршад недовольно завертелась, потом заплакала, протянула руки к няньке. Жиханара с готовностью подхватила ребёнка у огорчённой матери и, ревниво оберегая любимое дитя, унесла её в другую комнату.

– Она никого не признаёт, – доложила госпоже одна из прислужниц.

– И во всём виновата Жиханара, – поддержала её пожилая нянька. – Я ещё в Казани была назначена присматривать за вашей дочерью, но ни разу не держала маленькую ханике на руках. Она привыкла только к Жиханаре и потому начинает плакать, если кто-то другой берёт её на руки!

– Могу поклясться, что Жиханара делает это специально, – торопливо вставила первая прислужница. Она испуганно покосилась на дверь, словно опасалась, что мстительная старшая нянька услышит её жалобы.

Нурсолтан нахмурилась и кивнула головой:

– Я поговорю с Жиханарой, а сейчас приготовьте купальню. На улице такая жара!

– Да, госпожа, здесь лето гораздо длиннее и жарче, об этом нам рассказывали местные служанки.

Женщины всё говорили и говорили, но их слова текли мимо её слуха. Нурсолтан всё ещё смотрела на дверь, в которую Жиханара унесла её маленькую дочь. «О Всемогущий Аллах, возможно ли это? Могла ли душа отца вместиться в крошечную девочку?» И словно могильным холодом повеяло на женщину, когда она явственно ощутила прикосновения жёстких пальцев Ибрагима на своём горле. Нурсолтан вспомнились муки долгих родов, которые чуть не убили её. «Возможно ли это, о Аллах! Возможно ли?»

Она поднялась с канапе и ещё нашла в себе силы спросить:

– Не было ли известий из Москвы, от солтана Мухаммад-Эмина?

Аталык Абдул-Латыфа покачал головой:

– Госпожа напрасно беспокоится, прошло так мало времени с тех пор, как мы в Крыму.

Она качнула головой:

– Верно.

Нурсолтан шла по коридору к купальне в сопровождении прислужниц и вспоминала старшего сына. Правильно ли поступила, когда по просьбе великого князя Московского отправила Мухаммад-Эмина в Москву? Иван III обещал дать её сыну удел на Руси и со временем помочь добиться казанского трона. Она не успела поговорить об этом с Менгли и сейчас испытала укор совести. Нурсолтан совсем забыла о детях, а ведь на пути в Крымское ханство думала о том, что первый разговор с любимым будет о сыне. Крымский посол, который прибыл за ней в Казань, убеждал её в правильности решения:

– Князь урусов – союзник нашего хана, они заключили договор о дружбе. У них общий враг, госпожа! Князь Иван не посмеет нанести вред вашему сыну, ни к чему тревожиться.

И всё же она хотела услышать эти слова от самого Менгли-Гирея.

Уже окунаясь в прохладу большого чана, она поймала себя на ускользающей мысли: «Это будет первое, о чём я спрошу Менгли, как только увижу его. Отныне я не позволю себе забыть о детях, даже ради самой большой любви своей!»