В далёком Сарае хан Ахмат переживал не лучшие времена. Капризный ветер судьбы, который благоволил ему в последние годы, переменился. Султан Мехмед утвердил на крымском троне самого ненавистного из отпрысков рода Гиреев – хана Менгли. Удар по самолюбию правителя Большой Орды был так силён, что только немедленное подтверждение его несокрушимого господства над прочими вассалами могло успокоить стареющего хана. В очередной раз ордынские баскаки отправились в дальний путь на Московскую Русь требовать уплаты дани.

Только на этот раз их ждал иной приём. Великий князь Московский не встречал послов с поклонами и кубком пенящегося напитка в руках. При въезде в Москву окружили татар молчаливые воины, а воевода Ощера – любимец государя, повелел им следовать в Кремль. Схватились свирепые ордынцы за сабли, да оружие у них отняли и такими безоружными привели к престолу правителя.

Сегодня послы Ахмата увидели Ивана III далеко не татарским данником. На троне византийской работы восседал уверенный в своих силах, грозный государь, который принимал у своих ног ничтожных подданных своих. Плащ, подбитый горностаем, массивный золотой крест и нагрудные цепи придавали облику Ивана III величие необыкновенное. И венчал всё это великолепие драгоценный головной убор и древнейшая регалия князей московских – посох. В левой руке великий князь держал золотое яблоко, увенчанное крестом[200]. Немного поодаль государя, на другом троне, восседал его наследник, княжич Иван в красном парадном платье, изукрашенном золотом и драгоценными камнями. Ханские послы в прошлый приезд не удостаивались такого приёма и поначалу заробели у входа, но быстро пришли в себя и предъявили князю грамоту своего господина.

Сеид-бек, который возглавлял посольство, выступил вперёд с гневной речью:

– Великий хан, владетель четырёх мест и семидесяти орд, носитель Батыева знамени, повелитель Большой Орды могущественный Ахмат гневается на тебя. Говорит, что ты – данник его – забыл об обещаниях своих и не платишь ясака, как то было уговорено промеж вами. Великий и могущественный хан Ахмат приказывает тебе, вассал ханский, уплатить дань за три года и явиться в Орду. А иначе все четыре копыта коня моего господина встанут на твою землю! Ты же в ответ бесчестишь послов великого хана и не желаешь поклониться мне – посланнику самого хана и образу его!

Татарский посол потрясал в воздухе басмой, брызгал слюной, осыпал бранью тех, кто посмел посягнуть на достоинство ханских послов. Указывал на каждого обидчика пальцами, усыпанными дорогими перстнями. Грозился, что хан Ахмат явится на землю русскую со всей силой своей и не будет пощады ни малому, ни старому, если не исполнится повеление господина.

– Слышь, сын мой, как собака ордынская лается? – едва сдерживая гнев, с мрачной усмешкой спросил великий князь.

Говорил княжичу, но все присутствующие подались вперёд, уже предчувствовали, что случится невиданное. Великий князь поднялся с трона, передал регалии рынде и шагнул к старшему послу татарскому. Он уже не сдерживал вскипающий гнев, выхватил басму из рук бека и швырнул её об пол. Топтал сапогами образ ханский, плевал на него, а после в ярости изорвал на мелкие куски.

– Вот тебе дань, посол татарский, вот весь выход[201] за три года! И передай хану своему, что то же будет и с ним, если он не пожелает оставить Русь в покое! А теперь взять басурман поганых! – крикнул неузнаваемым голосом, так что все, кто присутствовал при этой сцене, поначалу попятились, а после опомнились, накинулись на татарских послов, подавляя сопротивление, потащили их к выходу.

Баскаков по приказу государя казнили на Лобном месте при стечении жителей московских. Отпустили лишь одного, чтобы тот мог обсказать своему хану, как обошёлся великий князь с басмою его и грамотой.

В тот же день Иван III пришёл к великой княгине Софье Фоминишне. Супруга с трудом оправлялась от тяжёлых родов, но лучились счастьем её большие глаза. Царевна византийская гордилась, что произвела на свет божий долгожданного сына, а более всего тем, что супруг нашёл в себе силы для борьбы с ордынским ханом.

– Не бывать мне отныне данницей татарской! – ликующим голосом провозгласила Софья Фоминишна, встретив супруга своего.

Лекарь-грек по этому случаю преподнёс госпоже кубок с подогретой мальвазией. Такой же кубок на золотом подносе, который украшала россыпь мелких рубинов, с поклонами подали и великому князю. Иван III полюбовался подносом и кубком, поражавшим взор изяществом работы. Софья Фоминишна любила красивые вещицы, и при ней быт московского государя всё чаще украшался работами лучших мастеров итальянских. Он и сам полюбил эти дорогие и изящные безделушки, они приучали его к византийской роскоши, к какой стремилась великая княгиня. Не с её ли подсказок княжеский двор обретал блеск и величие великой державы? Не со слов ли и дел великой княгини Москва становилась краше? Столица прежде походила на большую, шумную деревню, теперь же обретала вид благородный. Для безопасного проживания жителей улицы столицы перегородили рогатками[202], которые запирались на ночь. Учредили городскую исправу[203], завели почту. От татар перенял великий князь ямы[204], которые устроили по всей Московии для удобства путешественников и послов. Те и другие во множестве посещали ранее неизведанную и забитую ордынским игом страну. В ямах путешественники могли заночевать, переждать ненастье, сменить лошадей. Через ямы посылалась и государственная почта, что упрощало путь княжеских гонцов. По подсказке Софьи Фоминишны государь московский задумывал изменить и устаревшие законы Русской Правды, учреждённой ещё Ярославом Мудрым. На мысль об этих изменениях всё чаще наталкивали его новые приближённые лица – служилые люди, которым недоставало земельных угодий и должностей на «кормление».

Тогда же великий князь Московский стал задумываться о борьбе с властью церкви. Со времён погибшего в пожаре митрополита Филиппа, который был его сподвижником во всех начинаниях, Иван III не находил с отцами русской церкви единства во взглядах. Он попытался ограничить церковные власти во владениях огромными землями и обширными угодьями. Стремление лишить митрополита и богатые монастыри жирного куска заставило князя Ивана прислушиваться к словам стригольников[205], которые распространяли своё учение в Новгороде и вольном Пскове. На все жалобы митрополита на стригольников великий князь смотрел сквозь пальцы, и при его негласном попустительстве ересь перекинулась и в Москву, оттуда загуляла по всей Руси. В борьбу московского государя с церковной верхушкой Софья Фоминишна не вмешивалась, но к ней, часто посещающей монастыри и соборы, направлял свой путь митрополит. Византийская царевна выслушивала жалобы надменного митрополита и вздыхала. С одной стороны, сердце её стремилось к духовным пастырям, ведь только поклонение святым обителям помогло ей произвести на свет долгожданного сына[206]. С другой стороны, верность следовало поощрять её свиты: верных людей, которые поддерживали царевну в борьбе со знатнейшими родами боярскими, и награждать их землями и крестьянами, а как не крои лоскут, скоро он и кончится. Понимала Софья Фоминишна умом государыни: иных земель, кроме отнятых у монастырей или прекратившихся родов боярских, у великого князя быть не могло. А свита Ивана III и самой Софьи Фоминишны всё росла. Были в них люди полезные во всех отношениях, которые прославились на дипломатическом или военном поприще и помогали великокняжеской паре создавать единую и великую державу. То были не бояре заносчивые, привыкшие спорить о древности рода своего и драться за место в Боярской думе. Не к ним прислушивался Иван III, а всё более поворачивал голову к новой свите своей.

Государь отставил кубок с недопитой мальвазией и присел на край ложа супруги своей.

– Надобно теперь готовиться к ответу басурманам. Не упустит хан своей власти, придёт на Русь побить и пожечь нас.

– О чём же печаль твоя, государь? – Софья Фоминишна погладила белой пухлой ручкой щёку супруга своего. – Тебе ли опасаться ворога? Есть у тебя войско сильное, есть пищали и пушки! Прикажи Фиораванти, он с мастерами новых пушек нальёт и ядер к ним поболее. Не опасайся, государь, не дадим Русь в обиду, ведь и союзник у тебя есть, приезжал, я слышала, посол крымский.

– И то верно! – оживился Иван III. – Хан Менгли-Гирей снова на престоле в Крыму. А у Ахмата нет врага лютее него!

Государь прошёл к низкой двери, наклонился, чтобы выйти, но оборотился на пороге, произнёс ласково:

– Поправляйся, Софьюшка, лебёдушка моя, без тебя и государством управлять скучно.

Улыбнулась Софья Фоминишна на слова супруга, а всё ж спросила о том, что волновало её с той поры, как родился её сынок, маленький княжич Василий-Гавриил:

– Решил ли ты, государь, на ком сына Ивана женить?

Великий князь замешкался в дверях, словно тянул с ответом. Сыну Ивану шёл двадцать второй год, давно следовало женить наследника. После набега турецкого султана на Крым сгинула сосватанная невеста – княжна из Феодоро. Никто не знал, какова судьба знатной наследницы рода Гаврасов-Таронитов. Быть может, погибла она при штурме крепости Мангуп или попала в сераль предводителя османов, как почётная добыча. В любом случае как невеста наследника московского государя она была утеряна.

– Не хотел беспокоить тебя, радость моя, – потупился князь Иван, – послал я посольство к воеводе и господарю Молдовы Стефану.

– Ты ищешь невесту для княжича Ивана у Стефана Молдавского?

– Да, моя лебёдушка, Елена подходящая невеста моему сыну. – И ещё раз ласково кивнув супруге, государь торопливо покинул покои.

От хорошего настроения у Софьи Фоминишны не осталось и следа. Она оттолкнула от себя кубок с мальвазией, расплескала его содержимое. Пятна сладкого вина расплылись по венецианской материи. Теперь, когда у неё родился сын, всё, что касалось княжича Ивана, Софье было небезразлично. Любое возвеличивание старшего сына княжеского больно ударяло по самолюбию византийской царевны. Ведь в своём сердце она уже лелеяла надежду на то, что её долгожданный сын займёт московский трон после отца своего. Ей доносили, что князь Иван желает после женитьбы сделать старшего сына своим соправителем. Так в своё время поступил отец Ивана – князь Василий Тёмный. И только потому, после смерти его Иван стал великим князем без притязаний на власть со стороны братьев Василия II. Женитьба княжича Ивана на дочери государя молдавского в глазах отца делала его совершеннолетним, а значит, близок был триумф сына Марии Тверской.

Царевна Софья окунула холёное лицо в шёлковый платок. Неудержимые слёзы текли и текли, пока не высохли сами собой. «Мой сынок ещё мал, – подумала она, – и государь молод и крепок. Отчего я лью слёзы сейчас? Придёт время решать вопрос о престолонаследии, и я найду причины, смогу убедить супруга, что следующим государем московским должен стать мой сын. Если не смогу этого добиться, то я не Палеолог, и не мой великий род правил могущественнейшей империей мира! А если и не выйдет добиться своего добром и лаской, то, что государь назначит, то и бог может переиначить!»