У подножия крепости Кырк-Ёр в прелестной долине не один год возводились пышные строения. Хан Менгли начал строительство ещё в своё первое правление. Для обширного двора крымского господина Кырк-Ёр, зажатый мощными стенами, был слишком мал. В крепости укрывались от врагов, чувствовали себя защищёнными неприступными скалами, крутыми подъёмами. Но в мирное время Кырк-Ёр прежде всего оставался крепостью, а не прекрасной столицей могущественного правителя.

В долине, где воздвигли ханский дворец, находилось скромное селение Салачик. Но крымские вельможи вслед за повелителем стали возводить здесь величественные дома и превратили это место в прекрасный городок. А вскоре цветущий солнечный Салачик, а не мрачный Кырк-Ёр провозгласили столицей Крымского ханства. Но пока знатную невесту привезли в соседнее селение и поселили в доме своего брата Хусаина. Следуя строгим обычаям, она не виделась с Менгли, но одна мысль, что любимый находится так близко, заставляла стучать сердце Нурсолтан. По рассказам Хусаина, двор готовился к свадебным торжествам, хан Менгли своей порывистостью напоминал нетерпеливого мальчишку, а подданные оживлённо обсуждали новости, связанные с этим событием. Природа, словно сговорилась со всеми, цвела и буйствовала в унисон с чувствами двух влюблённых.

Когда назначенный день настал, жители Кырк-Ёра и Салачика приготовились встретить будущую жену своего хана. Никогда ещё ни один повелитель не устраивал таких пышных торжеств и щедрых угощений. Может, потому здравицы в честь жениха и невесты были так искренни и звучали так громко, а звуки праздничной музыки неслись отовсюду. К удивлению ханум Нурсолтан, которая прибыла в Салачик в покрытом бархатным балдахином позолоченном возке, среди жителей крымской столицы она почти не встретила татарских лиц[195]. Местные жители в большинстве своём представляли смесь греков, армян, предков тавров, готов, черкесов и евреев. Вся эта бурлящая и искрящаяся весельем толпа поклонялась разным богам и говорила на нескольких языках, но все они были рады приезду новой госпожи.

Хан встречал свою невесту на площади перед мечетью. По установившейся вдруг тишине Нурсолтан поняла, Менгли рядом. Этого мгновения она ждала много лет, сердце замирало, а потом вдруг начинало биться в груди, подобно птице, просившейся на волю. Невольники и стража, которые сопровождали повозку, склонились в поклоне, телохранитель откинул подножку кареты. Нурсолтан на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла их, то увидела перед собой мужскую руку, протянутую сквозь золотистую кисею балдахина. Это была рука крепкого и уверенного в себе мужчины, и он ждал, когда она положит на неё свою ладонь. Заколебавшись на мгновение, Нурсолтан наконец, осмелилась коснуться его ладони, и тут же почувствовала, как горячие мужские пальцы овладели её рукой и потянули за собой. Невеста послушно поднялась с сиденья. Прислужница поспешила накинуть поверх её чадры фередже-маграму[196], и Нурсолтан очутилась на улице. Она боялась поднять глаза, да и что можно было разглядеть сквозь чёрную сетку чадры и белое покрывало, которое укутывало её с головы до ног. Повелитель ввёл её в комнату, где уже находились муфтий и свидетели. Нурсолтан не знала, что Менгли-Гирей приказал не затягивать брачную церемонию. Невесте предстояло прямо с дороги предстать перед лицом главы духовенства, читавшего традиционные молитвы никаха. Ей казалось, что прежде они увидятся с Менгли, поговорят по душам. О, тогда бы она избавилась от сомнений, мучивших её всю дорогу из Казани! Увидеть в глазах Менгли, что он всё ещё любит её, что она не постарела, не поблекла, и другая женщина не овладела его сердцем. Нурсолтан едва расслышала вопрос духовного главы о согласии сочетаться браком с ханом Менгли-Гиреем. Едва осознавая, что она делает, Нурсолтан согласно кивнула головой. Спазм сжимал её горло. «Он не должен был так поспешно заключать наш брак! – испуганной птицей мелькнула мысль. – Менгли, дорогой, мы должны поговорить, мы должны всё решить… ведь я уже немолода, у меня трое детей… о, как я боюсь разочаровать его…» Она не успела больше ни о чём подумать, всё та же заботливая рука отвела её назад и помогла взобраться в повозку. Балдахин зашуршал и опустился, позолоченные колёса качнулись и вновь завертелись. Прислужница помогла откинуть покрывало и, заговорщицки подмигнув новобрачной, спросила:

– О госпожа, вы видели, как был счастлив наш повелитель?

Нурсолтан прижала руки к вздымавшейся от волнения груди. Осчастливила ли она его, Нурсолтан, увы, не видела, непривычная чадра и покрывало невесты не дали возможности разглядеть Менгли. А ещё странная робость, более присущая юным девочкам, не позволила поднять глаза на любимого, произнести хоть одно слово. Повозка неспешно плыла по улице, пока шум толпы не стал стихать, а после и вовсе исчез.

– Куда мы направляемся? Разве дворец находится так далеко? – спросила Нурсолтан.

– Во дворец, но не в тот, что остался в Салачике, – отвечала прислужница.

– Значит, мы направляемся в Кырк-Ёр?

– И не туда, госпожа.

– А как же?.. – Нурсолтан с трудом смогла сдержать своё удивление. Но следовало помолчать и не терять достоинства перед простой прислужницей, хотя десяток вопросов, как рой ос впивались в язычок молодой женщины: «Почему меня не проводили во дворец повелителя? Где сейчас находится мой муж Менгли-Гирей? Где будет проходить свадебное торжество?» Увы, её вопросы оставались без ответа. И Нурсолтан невольно подумала, что Менгли проявил странную поспешность, когда скомкал длинный и торжественный церемониал сочетания браком. А теперь он, так и не удосужившись объясниться, с оскорбительной торопливостью отправлял её прочь.

Госпожа не расспрашивала более молчаливую прислужницу, она скинула душившую её чадру и приоткрыла занавесь, мерно колыхавшуюся под ленивым дуновением ветерка. Дорога была пустынна и камениста, неподалёку несла свои воды мелководная речушка. «Зачем он призвал меня в Крым? – с внезапной обидой подумала Нурсолтан. – Должно быть, этой дорогой меня доставят в какое-нибудь имение в горах. Он поселит меня там с моими детьми. Наш брак – простой политический союз и ничего иного я не должна ожидать. Мои мечты навсегда остались в Ногайской степи, я давно уже не та девочка, которую он полюбил когда-то. Пятнадцать лет минуло с той поры, у Менгли было много других женщин, он полюбил одну из них и мне не на что надеяться!»

Навстречу по каменистой дороге маленький ослик тащил бочку на колёсах, оборванный мальчик погонял животное хворостиной.

– Что он везёт? – спросила Нурсолтан, стараясь отвлечься от невесёлых дум.

– Воду, госпожа. Он везёт её в Кырк-Ёр, в крепости нет своего источника, и мальчики целый день пополняют запасы.

– Надолго ли её хватает?

– Если осада, не допусти Аллах такого бедствия, хватит на несколько дней. Потому наш хан решил перенести столицу в долину к подножию горы, здесь воды вдоволь.

– И часто крепость осаждали?

– Случалось, госпожа. А хотите, поведаю красивую легенду, что рассказывают здесь про дочь хана Тохтамыша – Джаныке-ханым?

– Расскажи, – кивнула головой Нурсолтан. Подумала, раз ждёт её долгая дорога, почему не скоротать путь за занимательной беседой.

А прислужнице, видимо, и самой не терпелось поговорить, сложила руки на подоле и начала торжественно:

– В давние времена жил в этой крепости великий хан Тохтамыш. Взял он в гарем маленькую девочку, тоненькую и красивую, как лунный лучик, и назвал своей дочерью Джаныке. Однажды крепость осадил жестокий враг, узнал он, что жители страдают от отсутствия воды, и стал выжидать. Прошла неделя, другая, в Кырк-Ёре люди мучились от жажды, умирали маленькие дети. Только во дворце была вода, и обитательницы гарема не знали, как страдают бедные жители. Но пришёл к окнам Джаныке мальчик-пастушок и рассказал, что творится в крепости. Ужаснулась Джаныке, ведь она была доброй девочкой, спросила, как она может помочь. А пастушок позвал её с собой:

– Пойдём, покажу, как можно спасти людей.

– Как же я покину гарем, как пойду с тобой? – ужаснулась девочка. – Ведь люди станут показывать на меня пальцами.

– Не переживай, Джаныке, мы пойдём ночью, и никто нас не увидит.

Согласилась Джаныке, дождалась темноты и вышла к мальчику. И показал он ей узкую щель в скале. Такую узкую, что только тоненькая Джаныке могла протиснуться туда.

– Вот здесь, – сказал мальчик, – в этой щели бьёт ключ. Проберись туда и набери воды в бурдюк, а я вылью её в каменную чашу, что на площади.

Протиснулась девочка в щель, набрала воды и передала пастушку. Так носили они воду всю ночь, а наутро разогнула Джаныке спину и почувствовала, как кольнуло её сердце. Выбралась она из щели, шагнула шаг, другой, увидела, как на площади дети пьют воду из чаши, пьют и смеются. Улыбнулась Джаныке, схватилась за сердце и упала на камни мёртвой. Безутешный хан, который очень любил свою названую дочь, воздвиг в Кырк-Ёре каменную усыпальницу. И по сей день люди молятся на гробнице Джаныке-ханым.

Прислужница закончила свой рассказ, улыбнулась и поспешила поинтересоваться:

– Понравилась вам легенда, госпожа?

– Да, она очень красивая и печальная, – Нурсолтан отвернулась к окну и тихо добавила: – Как и моя история.

Прислужница спрятала хитрую улыбку, выглянула из противоположного окна и провозгласила:

– Вот мы почти и прибыли, госпожа!

Возглас служанки заставил очнуться Нурсолтан от печальных дум. Сейчас повозка катилась по длинной прелестной долине, окаймлённой со всех сторон горами. Маленькая речушка продолжала сопровождать их.

– Это Чурюк-Су, так называют её местные жители, они зарабатывают себе на жизнь выделкой кожи. В этих водах вымачивают кожи, отсюда и название «Гнилая вода», но ту часть реки, что проходит около садов, трудно назвать «гнилой», – пояснила прислужница.

– А что за строение впереди? О-о! – невольное восклицание, сорвавшееся с губ Нурсолтан, заставило прислужницу вновь улыбнуться:

– Это Бахчисарай[197], моя госпожа, говорят, повелитель начал строить его для женщины, которую любит больше всего на свете. Пока готово только одно крыло, и построек совсем мало.

– И кто же живёт здесь? – спросила Нурсолтан, она с трудом скрывала вспыхнувшую вдруг ревность.

– Здесь будете жить вы, госпожа, наш повелитель не приводил сюда ни одной женщины, уж можете поверить мне! – Служанка добродушно рассмеялась.

А постройки ажурного дворца открывались перед глазами во всей своей красе, и тёмно-зелёные свечи пирамидальных тополей вставали стражами вдоль аллеи, по которой катила повозка.

Во дворце госпожу встретила многочисленная прислуга. С дороги проводили в баню, где новобрачная провела четыре часа. Уютная прохлада покоев после изысканной трапезы, которую поднесли на золотом блюде, навевала сон. Нежный напев флейты доносился из сада, вызывал истому во всём теле. Нурсолтан не заметила, как заснула под эту волшебную музыку, зовущую её к самым прекрасным воспоминаниям. Она вновь была в степи, и босые ноги вели её навстречу судьбе. Она трепетала, вглядывалась в лицо молодого мужчины, поднимавшегося ей навстречу. «Менгли, – шептали губы, истосковавшиеся по запретному имени, – Менгли!»

Сумерки опустились на Бахчисарай, когда она проснулась и замерла, заслышав лёгкий шорох у своего ложа. Чья-то маленькая прохладная ручка коснулась её руки. Нурсолтан испуганно отдёрнула ладонь и огляделась. Толстенький неуклюжий человечек вскарабкался на её постель, явив взору миниатюрное лицо карлика.

– Я напугал вас, госпожа, – комично раскланявшись, произнёс он. – Но я имею тайное поручение от своего господина и должен проводить вас в сад.

Карлик ловко спрыгнул на пол и засмеялся смехом шаловливого ребёнка, довольного своими проделками.

– Ты кто? – изумлённо вопросила Нурсолтан.

– Я – придворный шут хана Менгли, и зовут меня Мен-Арслан. Поторопитесь же, госпожа, вас ожидает дивная, южная ночь. Смените ваше одеяло на покрывало из звёзд, и вы почувствуете дыхание Вселенной!

– Ты – поэт, Мен-Арслан? – невольно рассмеявшись, спросила она.

– Я – поэт и художник, я – правая и левая рука хана, я – его мысли и чувства!

– Не слишком ли много ты берёшь на себя, Мен-Арслан?

– О, я опасаюсь об обратном, всё ли перечислил!

Нурсолтан звонко рассмеялась, и все страхи и сомнения сегодняшнего дня ушли прочь.

– Я должна надеть чадру? – спросила она.

– Достаточно покрывала, – с видом знатока кивнул шут. – Этой ночью сад пуст, и в нём вас ждёт только бедный влюблённый, который нуждается в вашем присутствии, о, прекрасная госпожа. Сегодня весь Салачик гуляет на ханской свадьбе, а наш господин не пожелал делиться сияющей красотой невесты с другими. О, простите ему его нетерпение!

Он вёл её по дорожкам сада, болтал без умолка, и Нурсолтан тихо посмеивалась, пока не очутилась перед ярко освещённой круглой беседкой, сложенной из цветных витражей. Беседка светилась подобно огромному китайскому фонарю, из тех, что поражали её воображение, когда торговые караваны проезжали через ногайские улусы. Эти расписные фонари, светящиеся в ночи, остались в её памяти самым большим чудом, какое увидела маленькая девочка в огромной степи.

– Помните, прекрасная моя госпожа, – услышала она тихий голос шута за спиной. – Влюблённого к спасенью не зови: он гибнет за пределами любви. В разлуке тот не может не страдать, кого любви отметила печать.

И словно дуновение ветерка сорвалось с её губ в ответ:

– Тяжка разлука, – исстари твердят, но ожиданье тягостней стократ…[198]

Мен-Арслан внезапно растворился в ночи, как и её слова, которые унёс ветер. Но тот, о ком она думала, произнося эти строки, появился на пороге беседки и протянул ей руку.