Казанский диван заседал второй день. Никто и подумать не мог, что выбор нового повелителя окажется так нелёгок. Старший сын покойного хана – солтан Ильгам при жизни Ибрагима безоговорочно считался законным наследником. Но смерть казанского правителя послужила приверженцам «русской» партии причиной для выдвижения кандидатуры солтана Мухаммад-Эмина. Старшему сыну казанской ханум Нурсолтан едва минуло десять лет, это позволяло говорить о регентстве самой Нурсолтан. За верховную власть женщины, которая была казанской ханум и управляла ханством наряду со своими мужьями более одинадцати лет, стояли карачи и беки из родов Мансур и Аргын. Московский рынок, на который могущественные эмиры поставляли многотысячные табуны лошадей, был необходим этим вельможам. За мир с московитами, а значит, за воцарение на казанском троне малолетнего сына Нурсолтан, стояли тысячи торговых людей всей Казанской земли. Правление Ильгама, которого поддерживали его мать Фатима и улу-карачи Кель-Ахмед, означало одно: война с опасным соседом, что влекло разорительные набеги московитов и прекращение торговли с русскими купцами. Политика эта была выгодна лишь работорговцам и купцам, имеющим выход на восточные страны. Но и они испытывали тайное беспокойство, прикидывали, во сколько раз опаснее станут торговые пути, если Казанское ханство вступит в войну с Московской Русью. Никто не верил, что сильную державу, поднявшуюся при великом князе Иване III на недосягаемую высоту, можно уничтожить или хотя бы заставить бояться князя московитов.

Споры не умолкали ни на минуту. Могущественные эмиры обливали друг друга грязью, поглядывали на колеблющегося сеида. А духовный лидер понимал, что склоки, царившие второй день на совете знатнейших вельмож, грозили обратиться для ханства в междоусобную борьбу. До дворца доходили тревожные слухи о вооружённых стычках на улицах города. Народ, волнуясь, часами стоял на площадях, слушал то приверженцев солтана Ильгама, то сторонников партии ханум Нурсолтан. Простой казанский люд всё более склонялся к миру. Хорошо помнилось им последнее нашествие московитов, горевший посад только недавно был отстроен до конца. Война означала новые потери близких людей, домов и имущества, которое наживалось с таким трудом. Всё чаще на площадях раздавались крики сотен возбуждённых голосов:

– Солтана Мухаммад-Эмина на ханство! Хотим, чтобы нами правила ханум Нурсолтан! Не хотим воевать…

И в этот день диван разошёлся за полночь, карачи так и не пришли к общему согласию. Решение было подсказано казанским сеидом на следующее утро. Глава духовенства предложил собрать курултай и решить спор всем миром.

Курултай собирался на Кремлёвском бугре, на площади перед главной соборной мечетью. Окружённая цепью конных всадников площадь наполнялась огланами, мурзами, тарханными беками. Карачи прибывали в окружении вельмож, принадлежавших к их родам. Из главной мечети белым облаком выплыло духовенство во главе своего ставленника – сеида Хусейна. Последним прибыло ханское семейство, и тут же по рядам пошёл тревожный слух:

– Ханум Нурсолтан нет!

– Говорят, госпожа очень больна, она при смерти…

Приверженцы «русской партии» не отрывали напряжённых взглядов от ворот ханского двора, но ворота медленно закрылись, и больше никто не явился на курултай.

Первым речь держал улу-карачи. Напор ширинского эмира Кель-Ахмеда выдержать было нелегко. Он припомнил казанским вельможам из всех сословий, каким врагом является для них князь московитов.

– Будем склонять и дальше голову перед неверными, не заметим, как встанем на колени! Вы опасаетесь войны, но у нас сильное войско! Вы боитесь рати московитов, но ногайцы всегда окажут нам помощь, если союз с ними будет крепок и заключён на века. Мы с ними одной веры, одним оружием прославляем ислам! Мы не будем сидеть по норам, подобно диким зверям, нападём на земли урусов и воевать будем на московской земле!

– Хан Ибрагим тоже воевал с московитами, – вырвался из толпы возмущённый крик. – Только не наши войска стояли под Москвой, а сам Иван приходил под стены казанские!

Кель-Ахмед ощерился, выхватил дамасский клинок, всматриваясь в заволновавшуюся толпу.

– Хан Ибрагим был некрепок в своих решениях! – выкрикнул он. – Женщина руководила мужчиной, и мы знаем, что женщина всегда побеждала его плоть и дух! А я клянусь своим клинком, что копыта наших коней отныне будут топтать землю московитов!

– Где ханум Нурсолтан? Почему её нет с нами?! – взвился над площадью чей-то высокий голос.

В то же мгновение вокруг воцарилась тишина, казалось, упади на каменное мощение колечко, и все услышат его одинокий звон.

Фатима-ханум, которая стояла до той минуты в полной неподвижности, поманила пальцем ханского табиба. Сухонький табиб сгорбился под гипнотизирующим взглядом госпожи и несмело выступил вперёд:

– Я удостоверяю перед собранием Великого курултая, что ханум Нурсолтан очень больна. Она так и не оправилась после женских недомоганий, и только одному Всевышнему известно, сколько ей ещё суждено прожить.

– Должно быть, покойный хан призывает её к себе, – добавила Фатима-ханум.

– О, смилуйся, Всевышний, над её душой! – с мукой в голосе вскричал всё тот же голос.

Все зашевелились, оглядываясь, тревожно забубнили голоса, сливаясь в один неумолчный гул. Говорил карачи из рода Мансур, выступал сеид, а люди, собравшиеся на площади, едины были в одном: без ханум Нурсолтан никто не желал видеть на казанском троне её малолетнего сына. Не прошло и часа, как курултай вынес решение: ханом Казанской земли избирался солтан Ильгам. Понурясь расходились вельможи из рода Мансур и Аргын. Внезапная болезнь ханум спутала все их долго лелеемые планы. Они знали, что Нурсолтан не оправилась от своих недавних родов, видели, как бледна и слаба была госпожа на последних заседаниях дивана, но кто мог подумать о том, что над этой сильной духом женщиной уже нависла тень Джабраила.

А Фатима-ханум праздновала свой триумф. Всю ночь на женской половине дворца били литавры, играла музыка и слышался оживлённый смех женщин. Кому, как не Фатиме-ханум, было известно, отчего ханум Нурсолтан не смогла подняться со своего ложа в это утро, ведь это она приказала Исфирь отнести травы Жиханаре, которая неотлучно находилась при госпоже. Наутро, отправляясь спать, Фатима-ханум поинтересовалась у главного евнуха, жива ли ещё Нурсолтан. Ответ Абдула-ага озадачил её:

– Госпожа Нурсолтан очнулась от беспамятства и попросила отнести её в сад, в любимую беседку.

– Исфирь! – голос Фатимы-ханум сорвался на визг. И когда маленькая желтолицая женщина склонилась перед ней, мать избранного хана с размаху ударила её, вкладывая в свой удар всю злость за неудавшееся покушение.

– Как это могло случиться, мерзкая тварь, почему эта змея всегда выворачивается из ловушек, которые я расставляю для неё?

Иудейка скорчилась на полу, закрывая руками голову:

– Госпожа, я же предупреждала вас, у ханум есть раб, который разбирается в ядах. Наверно он дал ей противоядие!

– О Исфирь, да я знаю, полно случаев, когда выпив яд, человек падает замертво в то же мгновение!

– Но, госпожа, – оправдывалась прислужница, – вы же сами приказали, чтобы смерть ханум выглядела естественной.

Фатима-ханум ткнула женщину туфлей в бок:

– Поднимайся! И убирайся с моих глаз! Тебе повезло, что курултай вынес решение в пользу моего сына, а иначе…

Исфирь не стала дожидаться страшных слов, исчезла за дверями, а Фатима-ханум тяжело опустилась в канапе. Нурсолтан не представлялась отныне опасной. Её следовало отправить в любое хорошо охраняемое имение и забыть о сосланной сопернице. Но для Фатимы-ханум было в сто раз лучше знать, что Нурсолтан нет в живых, и она уже никогда не помешает её планам. Радостное возбуждение, царившее в душе Фатимы, испарилось. Госпожа потянулась к кувшинчикам, наполненным прохладными шербетами, хлебнула из одного и с внезапной злостью откинула его прочь.

– Ненавижу тебя, змея! – вскричала женщина, потрясая кулаками в воздухе. – Ты отравила всю мою жизнь! Даже сладкий шербет кажется кислым, пока ты находишься в моём дворце! Я заставлю тебя убраться отсюда завтра же! Отправляйся к шайтану, которому ты служишь, к нему, который дал тебе дьявольскую красоту и изворотливый ум! Ненавижу, ненавижу…

Она зашлась слезами, и долго ещё прислужницы не осмеливались войти в двери, за которыми раздавались звуки истерического рыдания.

Наутро ханум Нурсолтан вместе с детьми и верными служанками покинула Казань. Она высылалась из дворца в третий раз. Но понимала одно: эта ссылка спасала ей жизнь.

А ещё через три месяца в зимнюю столицу прибыло посольство от крымского хана Менгли-Гирея. Послы преподнесли молодому повелителю и казанским карачи богатые дары и просили в жёны крымскому господину вдовствующую Нурсолтан-ханум. Никто не посмел в этот раз ответить отказом крымским послам, и в дальнее поселение Ак-Таш отправился карачи Ахмед-Мансур, чтобы доставить невесту хана Менгли в Казань.

Ещё весной, как только реки освободились ото льда, ханум Нурсолтан покинула Казанское ханство. Путь богато изукрашенного струга бывшей казанской правительницы лежал по Итилю, Дону, Сурожскому морю[194] к благословенной новой столице Крымского ханства – Салачику.