Хан Ибрагим был смертельно болен. Об этом знал не только ханский лекарь, но и вся притихшая в ожидании несчастья прислуга, придворные хана, скорбно шепчущиеся по углам, его жёны и наложницы. Никто не знал, как скоро это произойдёт. Ибрагим всё ещё цеплялся за жизнь с упорством человека, который привык к постоянной борьбе. Дни тяжёлого кризиса сменялись часами неожиданного всплеска сил и деятельности. Повелитель вызывал к себе огланов, раздавал приказания. Покорные его воле любимцы-башибузуки мчались по городу, хватали тех, на кого указала ханская рука. Зиндан наполнялся узниками, и несчастные порой не понимали в чём их вина.

В один из дней повелитель потребовал к себе ханум Нурсолтан. Он не видел младшей жены более полугода, всё это время она прожила в загородном имении. Предчувствуя свою кончину, хан Ибрагим пожелал увидеть Нурсолтан, и его гонцы помчались исполнять поручение господина. Младшая госпожа прибыла в ханский дворец, несмотря на последний месяц беременности и разбитые осенние дороги. Табиб, который встретил Нурсолтан у дверей ханских покоев, лишь покачал головой:

– Вы очень рисковали, ханум, на таком сроке младенцы не любят лишнего беспокойства.

– Но я должна проститься со своим мужем. Грех не исполнить волю умирающего, – тихо отвечала Нурсолтан.

Табиб больше не промолвил ни слова, отступил от дверей и склонился в низком поклоне. Прислужники распахнули резные створки, и Нурсолтан вошла в покои больного. Повелитель приоткрыл глаза, она заметила, с каким напряжением следили чёрные зрачки за её приближением. Казалось, даже это простое действо давалось Ибрагиму с трудом.

– Ты скоро освободишься от бремени? – неожиданно сильным голосом спросил он.

Нурсолтан вздрогнула, она не ожидала от умирающего мужа столь властных ноток в голосе и поспешила ответить, боясь вызвать вспышку гнева хана:

– Да, мой господин, кендек-эби считает, что осталось не более пятнадцати дней.

– Я хочу, чтобы на этот раз у тебя была дочь, Нурсолтан.

Хан приподнялся на высоких подушках и похлопал рукой по постели:

– Присядь сюда, моя ханум.

Она опустилась на самый край и вздрогнула, когда горячая ладонь мужчины обхватила её запястье.

– Мне надоело получать от моих жён мальчишек, придёт время, и они передерутся между собой из-за власти. А дочерей мне рожали только наложницы, разве можно их назвать настоящими дочерьми? А от тебя, Нурсолтан, я хотел бы иметь дочь, такую же красивую, как ты, но у неё будет моя душа. Моя душа, ты слышишь, Нурсолтан? – Его лихорадочный шёпот и безумный блеск глаз пугал женщину, но она всё же покорно кивнула головой, не делая попытки вырваться или возразить:

– Да, повелитель.

– Я не хочу, чтобы моя дочь была такой же лживой, как ты, чтобы она всю жизнь провела в мечтах о другом мужчине! Ведь ты так прожила все эти годы, Нурсолтан, отвечай? – Он жёстко усмехнулся, облизал пересохшие, растрескавшиеся губы. – Нет, отвечать не надо. Мне не нужна ещё одна ложь. Я и так знаю правду. А ты, Нурсолтан, знаешь ли правду обо мне? Знаешь ли ты, как я любил тебя, как был согласен с каждым твоим словом, только бы ты не рвалась прочь из моих объятий? Я сделал всё, чтобы ты стала моей. Всё! И вот я умираю, а ты остаёшься. Не верю, что будешь убиваться на моей могиле, и на всю жизнь покроешь себя вдовьим покрывалом. Поведай мне, Нурсолтан, расскажи, на кого обратится твой прекрасный взор, когда я умру, что за мужчина получит тебя в награду…

Хан вдруг замолчал тяжело дыша. Молчала и Нурсолтан, она пыталась унять невольную дрожь во всём теле. Глаза царственных супругов встретились, и одна общая мысль, одно имя, бывшее столько лет запретным, как молния пронеслось между ними. Только её уста едва шевельнулись, произнося это имя, а губы Ибрагима прошипели вслух:

– Менгли. Вот о ком ты думаешь, вот он, следующий претендент на твою руку.

Хан устало прикрыл глаза. Казалось, всплеск гнева отнял остатки его сил. Ибрагим хрипло дышал, не отпуская руки жены, и Нурсолтан замерла, боялась пошевелиться.

– Если это угодно Всевышнему, пусть так и будет, – вдруг промолвил Ибрагим. – В Казани ты будешь в опасности, и наших детей караулит тень Джабраила. Фатима не упустит случая, чтобы умертвить вас всех.

Ему было тяжело говорить, но он мучительно тянул слова, спешил высказать всё, что таил в своей душе, всё, о чём передумал за долгие дни своей болезни:

– Люби моих детей, Нурсолтан, береги их… Мухаммад-Эмин – умный мальчик, не делай его игрушкой в руках властной женщины. Пусть он становится мужчиной вдали от тебя.

Ибрагим потянул ворот промокшего кулмэка. Нурсолтан придвинулась ближе, желая помочь ему:

– Повелитель, дозвольте, я поменяю ваши одежды.

Он усмехнулся, и усмешка показалась жуткой гримасой на жёлтом, одутловатом лице:

– Я ещё жив, и здесь я господин. Повелю, и десятки прислужников кинутся менять мои одежды. Другие будут заботливо подтыкать моё покрывало, третьи – шептать на уши успокоительные слова, сладостные для слуха глупца. Но я знаю, что час мой близок. Тяготы – вся эта жизнь, и дивлюсь тому, кто хочет продлить её. Лишь одну тебя не хочу покидать в этом мире. Если бы моя любовь к тебе, Нурсолтан, обрела зримый облик, то она заполнила бы равнины и горы. Судьба даровала мне твою восхитительную оболочку и лишила главного – твоей любви. Мне надоела судьба, зло которой подобно пламени. Когда она обжигает, мы корчимся от жара, потом она отступает, и смертный холод охватывает нас. Но клянусь Аллахом, час избавления от мук близок. Нас поднимет из праха Он, обладающий царством, и мы снова обретём невредимые тела и узнаем друг друга в раю! Поцелуй меня, Нурсолтан… подари своему мужу последний поцелуй.

Она покорно опустилась на колени, прижалась животом к жёсткому краю ложа. Смрадное дыхание умирающего не остановило молодую женщину. Губы её приблизились, ощущая как руки мужа, неожиданно сильные, сжали её лицо, шею, притянули ближе. Она не сразу поняла, что Ибрагим забился в предсмертных судорогах. Пальцы его обвились вокруг женского горла, словно цеплялись из последних сил за неё, – ту, которая оставалась за чертой смерти, пришедшей по его душу.

В ужасе Нурсолтан пыталась освободиться, но сила умирающего влекла её за собой, лишала живительного глотка воздуха. Она пыталась звать на помощь, но из судорожно хватавшего воздух рта вырывались лишь хрипы. Женщина погружалась в чёрное беспамятство… Уже сквозь туман меркнувшего сознания она заслышала чьи-то крики и голоса. Её куда-то несли, и не останавливающийся ни на мгновение кашель душил и лишал сил. Очнулась она на чьём-то ложе, куда её поспешно положили. Ханум слышала торопливую беготню слуг по коридору, тревожные звуки, которые доносились сквозь неплотно прикрытые двери. Подняла слабую руку к болевшему и саднящему, как одна большая рана, горлу, и не сразу поняла, почему эта боль вдруг разрослась и потянула низ живота. Нурсолтан ухватилась за спинку ложа, хриплым, еле слышным голосом позвала:

– Помогите.

Но никто не слышал её, а по коридору мерно постукивая посохом, шагал управитель дворца и дребезжащим, неживым голосом провозглашал:

– Повелитель умер. Молитесь, правоверные. Умер хан Ибрагим!

Крики и стоны Нурсолтан разносились по дворцу двое суток. Взмокшая и измученная кендек-эби выбралась, наконец, из покоев роженицы и возвестила:

– Ханум родила дочь! – и добавила уже тише: – Эта девочка едва не убила её. Я никогда не видела столь тяжёлых родов, должно быть, госпожа уже никогда не сможет стать матерью.

– К чему ей быть матерью ещё раз? – поджав губы, произнесла старшая служанка Жиханара. Она проворно поливала руки кендек-эби из медного кувшина, торопилась закончить эту процедуру.

– Мне хочется взглянуть на девочку, – пояснила она, передавая таз с грязной водой младшей прислужнице, – хочу увидеть, на кого похожа дочь Ибрагима.

– И смотреть нечего, – устало отвечала кендек-эби, – она похожа на своего покойного отца. А жаль, девочке не помешало бы быть такой же красивой, как её мать!

Жиханара ничего не ответила, шагнула в покои госпожи, туда, где в маленькой люльке дремала малютка с крепко сжатыми кулачками. Она с нежностью и любовью вгляделась в маленькое красное личико.

– О Ибрагим, – шепнули её губы, – этот ребёнок так похож на вас. Благодарение Всемогущему Аллаху, она совсем не похожа на своих братьев. Как жаль, повелитель, что вы ушли, не увидев своей дочери!

Жиханара стискивала руки на груди, которые так и рвались взять ребёнка. Ах, как ей хотелось, чтобы это дитя родилось у хана от неё. Почему судьба не подарила ей такого счастья? Жиханара с трудом заставила себя направиться к выходу, по пути взглянула на ханум. Нурсолтан спала, разметав по покрывалу беспокойные руки, на её белой шее отчётливо выделялись багровые следы пальцев Ибрагима. «Он даже на тот свет пожелал взять её, – с невольной завистью подумала Жиханара. – А я осталась забытой страницей в книге его судьбы! Как жаль, что нельзя вернуть время, оказаться в прошлом, шагнуть на двадцать пять лет назад!»

Но как хорошо помнила это прошлое она. Помнила совсем юного солтана Ибрагима, высокого подростка с ломающимся голосом. Помнила, как однажды он приехал к матери и увлёкся Жиханарой. В саду солтан поймал хорошенькую прислужницу и опрокинул в мягкую зелень травы. Ибрагим был тогда так неловок. Но с каждым днём его мужское умение крепло, и через месяц, когда пришла пора возвращаться в столицу, он приказал Жиханаре явиться к нему на всю ночь. Она все эти годы жила воспоминаниями о его прикосновениях. А когда оказалась в ханском дворце, с неутолённым любовным голодом глядела на его окрепшую фигуру, на уверенные движения мужчины, который знал, как доставить женщине удовольствие. Она гордилась, что первый свой опыт он получил с ней, но сам солтан забыл об этом. Она не сердилась на него, просто всегда жила мечтами и воспоминаниями. Находясь рядом с Нурсолтан, она искала черты Ибрагима в его сыновьях. Но Мухаммад-Эмин и Абдул-Латыф не походили на отца. Старший сын ханум был таким же синеглазым, как и его мать, но смуглым и широколицым, как его дед – мангыт Тимер. А маленького Абдул-Латыфа и вовсе не отличишь от кочевника с раскосыми глазами, высокими скулами и жёсткими, непокорными вихрами. Даже сбритые наголо они отрастали с необыкновенной быстротой, торчали воинственной щетинкой.

Старшая служанка плотно прикрыла двери покоев, чтобы из приёмной госпожи, где царил оживлённый гул разговоров прислужниц, до спящей малышки не донёсся ни один звук. Она спиной почувствовала внезапно воцарившуюся тишину. Жиханара обернулась и увидела прямо перед собой Фатиму-ханум. Надменное лицо матери наследника было непроницаемо, но Жиханара разглядела в чёрных глазах женщины скрытое беспокойство.

– Она умерла? – спросила Фатима-ханум, останавливая свой взгляд на плотно прикрытых дверях, ведущих в покои младшей госпожи.

– Это едва не случилось, – с явным сожалением отвечала Жиханара, – едва не случилось, милостивая госпожа, но Всемогущий Аллах продлил срок жизни ханум.

Лицо Фатимы-ханум покрылось красными пятнами.

– Колдунья! – злобно прошипела она. – Не иначе сам шайтан помогает ей. Её не берёт смерть, в то время как мой покойный муж, наш хан, ушёл от нас в полном расцвете сил!

Жиханара поспешно опустила глаза, чтобы цепкий взгляд матери наследника не разглядел ненависть, внезапно полыхнувшую в своей недавней союзнице. «Не ты ли виновата в его смерти? – с горечью думала Жиханара. – Не ты ли, злобная змея, приучала повелителя к кальяну и опиуму, которые сократили срок его жизни? Тебе хотелось, чтобы глядя на тебя, господин забывал, как ты стара и отвратительна! Великий хан Ибрагим мог бы прожить ещё не один десяток лет. Он был так силён и крепок!»

Жиханара едва не застонала от глубины горя и осознания невозвратимой потери, которые пришли к ней только сейчас, спустя два дня после смерти повелителя. Если бы она могла вцепиться в волосы виновницы его смерти, с надменным видом хозяйки поглядывающей на них всех!

– Ты пойдёшь со мной, Жиханара, – распорядилась Фатима-ханум. – Младшей госпоже достаточно будет этих глупых девчонок для услужения. Я позабочусь о том, чтобы Нурсолтан отослали подальше от Казани.

– Нет, моя госпожа! – неожиданно сильным голосом возразила Жиханара. Она опустилась на колени, по-прежнему опасаясь глядеть в глаза Фатимы-ханум: – Молю вас о позволении быть нянькой дочери хана Ибрагима!

– У Нурсолтан родилась дочь?

– Да, моя госпожа. И она так похожа на своего отца!

Фатима-ханум обдумывала новость, оценивающе оглядывала покорно склонённую фигуру Жиханары:

– Хорошо! Если ты сама желаешь отправиться с ханум в изгнание…

– Не желаю ничего другого в жизни: ни свободы, ни богатства, а только право быть рядом с маленькой дочерью хана Ибрагима!

Мать наследника покачала головой:

– Может, ты и права, мне известна твоя преданность, а иметь такую умную и проницательную женщину, как ты, в свите Нурсолтан никогда не будет лишним.

Фатима-ханум хлопнула в ладони:

– Пусть будет так! Повелеваю, чтобы Жиханара была назначена старшей нянькой маленькой ханбике. – Склонилась к прислужнице и добавила тише: – Но не забывай о своём главном предназначении. Так же, как умею возвышать, я умею и наказывать.

– Пусть благословит Всевышний любое ваше решение, госпожа, – смиренно пробормотала Жиханара.