В Салачике, который хан Менгли объявил новой столицей, в Мраморном зале дворца шло пиршество. Крымские карачи, вельможи, огланы, мурзы славили утверждённого турецким султаном хана Менгли-Гирея. Прислужники сбивались с ног, нося к дастархану изысканные блюда. Музыканты без устали наигрывали любимые мелодии повелителя. Стайки блистающих в своих нарядах танцовщиц игриво кружились перед многочисленными гостями. Искусный факир являл взорам веселившихся вельмож своё поражавшее воображение искусство.
В самый разгар пира поднялся беглербек. Из уважения к главе самого могущественного рода гости притихли, лишь некоторые продолжали перешёптываться. А шептались о том, что во многом благодаря Эминеку Ширинскому Менгли-Гирей вернулся на крымский трон. Это бей Эминек, устав от своеволий хана Айдера, а потом и Нур-Девлета, упросил султана вернуть на крымский трон Менгли-Гирея. Умалчивали об особом отношении Мехмеда Завоевателя к своему почётному пленнику. Многие приметили, что султанское наказание строптивого хана оказалось слишком мягким. Но и Менгли-Гирею пришлось со многим смириться, расстаться с мечтой о могущественном и неделимом государстве и признать себя вассалом османских правителей.
Эминек-Ширин заговорил не о своих заслугах, а о подарке, который хотел преподнести молодому хану. Все разом оживились, оборачивались к резным дверям, откуда должны были внести дар бея, гадали, что это будет. Сегодня Менгли-Гирею сделали немало подарков: и лучшие дамасские клинки, и кинжалы в драгоценных ножнах, парчовые халаты и книги, которыми всегда увлекался повелитель. А сейчас в проёме распахнувшихся дверей сопровождаемые чернокожими евнухами показались женщины. Их фигурки были закутаны в яркие шелка, звенели браслеты на маленьких ножках и изящных запястьях, за прозрачным муслином едва угадывались подведённые сурьмой глаза. Хан Менгли переглянулся с сидевшим неподалёку мурзой Хусаином. Восточным правителям нередко преподносили в дар невольниц, но Эминек-Ширин умел отличиться от всех необычностью своих подарков. В чём же крылась сладкая изюминка этого подношения? Может, невольницы особо искусны в танцах, или их голоса завораживают своим пением, а может, обладают они каким иным, редким даром? Ширинский бей дождался, когда в зал войдут все женщины, потянул время, загадочно улыбаясь нетерпению присутствующих, и лишь после провозгласил:
– А от меня, повелитель, примите лучшие жемчужины Кафы! Я дарю вам цвет города, который был вам когда-то дорог.
Вельможи, удивлённые, зашептались, но мгновенно оживились, когда евнухи стали срывать с женщин прозрачные покровы. Красавиц представляли одну за другой, здесь, как и провозгласил бей Эминек, был весь цвет Кафы. Дочери и жёны вельмож знатнейших генуэзских родов Гримальди, Спинола и Дория. Вдова старейшины Джованни Мария Дория в этой веренице оказалась последней. Даже среди всеобщего оживления все услышали, с каким шумом выпал кубок из рук мурзы Хусаина. Но если многие объяснили это слабостью мурзы, который был ранен при участии в недавнем набеге на черкесские земли, то хан Менгли-Гирей увидел в неосторожности друга кое-что другое. Он внимательнее вгляделся в дрожащее создание с фиалковыми глазами и копной золотистых локонов. Вдова казнённого купца пленяла своей красотой, Менгли не мог не заметить, как реагировали на её внешность гости. Но в глазах друга Хусаина светилось не просто восхищение прекрасной женщиной, а растерянность, боль и ещё… любовь.
Представление, столь эффектно разыгранное беем, подошло к концу, и повелитель поблагодарил Эминек-Ширина. Но прежде, чем женщин увели из зала, он приблизился к Марии. Синьора Дория, которая три года провела в гареме ширинского бея, давно растеряла свои высокомерные привычки, дрожащая от страха она робко взглянула на хана. А Менгли-Гирей небрежной рукой хозяина отвёл прозрачное покрывало, вгляделся в фиалковые глаза и изящный овал лица. Мурза Хусаин стиснул зубы и резко поднялся со своего места. Никто и представить не мог, что творилось сейчас в душе отважного мангыта. Три года он ничего не знал о судьбе Марии. Сначала Хусаин томился в тюрьме ширинского бея, потом вынужден был служить ему вместе со своими верными кипчаками. Его господин и друг зависел от воли и капризов стареющего султана, а сам мурза каждый день ждал смерти по приказу Эминек-Ширина. Но хан Менгли-Гирей выжил в плену беспощадного султана, казнившего своих врагов и за малые проступки, выжил и вернулся в Крым повелителем. А мурза Хусаин за эти годы стал правой рукой ширинского бея, который посылал его добывать победы в самые отдалённые земли. Но все эти годы мурза вспоминал о золотоволосой жене купца Джованни, и мучительные ночные кошмары вырывали из его груди стоны, когда он представлял её растерзанной на развалинах побеждённой Кафы. Она была слишком красива, чтобы остаться невредимой в городе, где властвовали тысячи разъярённых кровью и похотью воинов. И вот теперь она предстала здесь, на пиру, живая и ещё более прекрасная. Оказалось, все эти годы она была рядом с ним, за каменными стенами гарема ширинского бея. И теперь господин Эминек дарил её, как надоевшую игрушку, хану Менгли. Как сильно сдавливает грудь! А может это боль в раненом плече сжимает сердце и заставляет горбить гордую спину? Он ничего не мог сделать, просто стоял и смотрел, как женщину, которую полюбил в далёкой Кафе, теперь отдавали его другу и повелителю.
А хан тем временем обратился к Эминек-Ширину:
– Уважаемый бей, ваш дар щедр и великолепен, я с благодарностью принимаю всех женщин, но эту хотел бы купить.
Ширинский господин приподнял удивлённо бровь:
– Она – мой подарок, зачем вам её покупать?
– Для меня очень ценны ваши дары, достопочтимый бей, оттого и прошу назвать цену этой женщины. Готов заплатить вдвое больше лишь потому, что хочу подарить её сам. Но никогда не позволю себе передаривать ваши подарки. А вот купленную невольницу…
– Я вас понял, повелитель, – поклонился Эминек-Ширин. – Тысячи акче будет довольно.
– Что ж, – улыбнулся в ответ Менгли-Гирей, – плачу вам две тысячи.
Он сделал знак ханскому казначею, и пока тот отсчитывал монеты, Менгли-Гирей вернулся на своё место. Едва приметная улыбка всё ещё таилась на его губах, хан, казалось, и не смотрел на своего друга-мурзу, а сам примечал и его волнение, и смятение. На Хусаина, который так и не вернулся на место, уже обращали внимание. На него поглядывали все, кроме повелителя. Наконец, казначей преподнёс бею мешочки с отсчитанными монетами, сделка совершилась, и Менгли-Гирей провозгласил:
– Желаю подарить эту женщину лучшему из моих воинов. Тому, чья доблесть служила не только мне, но и уважаемому главе ширинского рода.
Хан сделал знак ак-меджи-бею[193], и тот с поклоном подвёл к господину женщину. Мария ещё недостаточно хорошо понимала татарскую речь, и всё, что происходило в этом зале пугало её. Она едва не теряла сознание, когда вновь оказалась перед ханом. Всё плыло перед её глазами, и вожделенные взгляды мужчин, казалось, раздевали донага. У многих мурз и огланов, пирующих в этом зале, застучало сердце. Кто из них не считал себя самым отважным и доблестным воином крымского хана? Кто не ходил в набеги с ширинским беем? Так кому же достанется эта соблазнительная католичка, кто вскоре будет наслаждаться её прекрасным телом?
Хан Менгли обвёл взглядом притихших гостей, но обратился к Хусаину:
– Мурза, вы сегодня очень бледны, беспокоит рана?
Хусаин даже не замечал, что всё ещё стоит посреди зала, невольно сжимая кулаки. В ответ на вопрос повелителя он склонил голову:
– Да, мой господин. Позвольте мне покинуть пир.
Менгли-Гирей спрятал усмешку и махнул рукой:
– Что ж, идите, мой друг, желаю вам скорейшего выздоровления.
Взгляд хана вновь обратился к невольнице. О! Как заметно она изменилась, узнав Хусаина, как загорелись глаза, затрепетала грудь. Молящий взгляд влюблённой красавицы не отрывался от мужчины, который медленно шёл к распахивающимся дверям зала. Даже в страшном сне мурза не желал видеть, как делят женщину его грёз между храбрыми воинами повелителя, не желал знать, кому достанется почётная награда, чьи руки обнимут золотоволосую Марию. Он готов был умереть здесь и сейчас, дерясь за неё с любым, но только не с решением своего друга Менгли.
– Мурза Хусаин! – Голос хана догнал его у самых дверей.
– Да, мой господин.
– Вы кое-что забыли, мой друг. Разве не вы – мой самый доблестный и храбрый воин? – Менгли-Гирей улыбнулся недоверчивым растерянным глазам Хусаина: – Эта женщина твоя, отважный мурза. Она – мой дар за преданность и мужество, за то, что во славе и изгнании ты всегда был верен мне.
Смертельно бледный Хусаин, всё ещё не веря в свершившееся, шагнул назад.
– Благодарю, повелитель… Благодарю!
А Мария, неожиданно для всех понявшая, что произошло, кинулась к нему. Словно яркая птица, раскинувшая свои крылья, она подлетела к любимому и упала в его объятия. И он прижал её к себе так крепко, словно боялся, что она ускользнёт из рук, утечёт, подобно ручейку. Под одобрительный гул голосов мурза вскинул трепещущее тело на руки и, не чувствуя боли в раненом плече, не замечая кровавого пятна, выступившего на парчовом рукаве, устремился к выходу.
Проводив взглядом друга, который покинул зал с видом счастливого обладателя самой желанной награды, хан повернулся к Эминек-Ширину:
– А теперь раскройте свой секрет, уважаемый бей, как вам удалось вырвать этот цветник у главного визиря султана Гедика Ахмед-паши?
– Всё очень просто, повелитель, – рассмеялся ширинский бей, польщённый словами Менгли-Гирея. – Мои воины оказались проворнее янычар султана. Они первыми ворвались в цитадель и нашли во дворце консула лучших красавиц Кафы, которые надеялись переждать грозу за стенами крепости. По праву победителя эти женщины добыты нами в бою, и мы не обязаны отсылать их в сераль Мехмеда II.
– А великий визирь не остался на вас в обиде?
– Уважаемый паша удовольствовался полутора тысячами юношей, которых забрали из семей горожан. Всем известно, юноши для некоторых османов предпочтительнее женщин.
Менгли-Гирей рассмеялся, а вслед за ним и все гости, до многих доходили слухи о любви главного визиря к мальчикам. Хан, прижав руку к груди, поклонился старому бею:
– В очередной раз отдаю дань вашей мудрости и щедрости. Ваш дар имел большую цену, теперь для меня он просто бесценен…
Как только ханский табиб закончил перевязку, мурза Хусаин присел на саке, где неподвижно сидела молодая женщина. Её бледное запрокинутое лицо в ореоле золотистых волос, рассыпавшихся по плечам, было словно изваяно резцом скульптора. И если бы не лёгкое биение жилки на белой шее и не дрожание влажных от слёз ресниц, то казалось бы, что женщина без сознания. Мужчина коснулся её шелковистых волос, провёл пальцем по щеке. Мария распахнула глаза, словно ждала этого прикосновения, протянула руки навстречу:
– Хусаин, – его имя лилось из её уст, словно вздох, словно одно целое, чем она жила все эти годы.
Ему захотелось прижаться к её губам и выпить своё имя до дна, но внезапная мысль остановила его. Он подумал о том, как она жила эти три года с тех пор, как была захвачена в плен, глумились ли над ней чужие руки. А может, сам бей испробовал её прелестей, а теперь отдал на потеху другим. Он стиснул зубы от одной только мысли об этом и полоснул молодую женщину таким взглядом, что Мария невольно сжалась в комок.
Хусаин поднялся и прошёлся по комнате, желая унять в себе разом вспыхнувшую ревность. А воображение всё не унималось, подливало масла в огонь и подкидывало воспоминания о недавно виденном: о пальцах хана, касающихся лица Марии жестом хозяина, об изуродованной руке ширинского бея. Как, наверно, нравилось старику гладить соблазнительное тело женщины своей скрюченной рукой, а ей отвечать на его ласки, лишь бы стать фавориткой, какой она привыкла быть всегда. Чего иного можно ждать от католички, бесстыдно расхаживающей по улицам города с открытым лицом и обнажёнными плечами? Чего иного ждать от женщины, которая в доме мужа соблазняла родственника своего супруга? Отвести её к верным воинам и бросить на потеху в награду за ратные труды! Вот чего достойна эта женщина!
Мурза повернулся к ней с пылающим от гнева лицом. Мария поднялась с саке и теперь стояла, стиснув руки на груди и тоскующим взором следя за его метаниями. Было в её лице что-то от их католической богини – Мадонны, образ которой он не раз видел в латинских соборах. Было что-то чистое и беззащитное перед его тяжёлым мужским гневом. И он не выдержал, метнулся к ней, и сомкнулись руки в одном объятии, а губы нашли друг друга, словно всю жизнь стремились только к одному, к этому всепоглощающему и безумному поцелую.
Он оторвался от неё лишь на мгновение, прошептал хрипло:
– Ты завтра же сменишь веру, и я возьму тебя в жёны.
– Моя вера там, где ты, мой любимый, – задыхаясь, ответила она.
Когда на следующий день ак-меджи-бей по секрету сообщил Хусаину, что ни одна из подаренных Эминек-Ширином женщин не была наложницей старого бея, он вздохнул с облегчением. Хотя мурза и решился назвать Марию женой несмотря ни на что, но весть, которую принёс главный хранитель ханского гарема, избавила его от терзаний ревности. А ак-меджи-бей всё не унимался, понизив голос, сообщал скабрёзные новости:
– Из верного источника, мурза, известно, что могущественный бей страдает от мужской немощи. Все эти красавицы были ему в тягость. Старшие жёны бея Эминека очень ревнивы, и он предпочитает не разжигать костра в собственном доме, – евнух хихикнул и добавил: – Согласитесь, в положении уважаемого бея лучше мирно дремать под одеялом со старухой-женой, чем с молодой горячей одалиской, которая будет ждать от него то, чего бей дать не может.
Мурза кашлянул в кулак, строго взглянул на хранителя гарема:
– Не кажется ли вам, ак-меджи-бей, что распространять такие слухи про уважаемого бея непозволительно? Всем известно, как отважен Эминек-Ширин на поле боя, как мудр в схватках с противником. А почтенный возраст не щадит никого, вместе со старческими болезнями приходят и другие немощи. Иные этой слабостью страдают с юных лет.
При последних словах мурзы ак-меджи-бей скривился обиженно, принял прозрачный намёк на свой счёт, но не стал отвечать, поклонился почтительно и удалился прочь. Уже за дверями вздохнул с облегчением, ведь он исполнял повеление хана Менгли, который попросил успокоить мурзу Хусаина. Менгли-Гирей слишком хорошо знал щепетильность своего друга, но видел он и его сумасшедшую влюблённость, а потому постарался, чтобы Хусаин не допустил глупости, о которой жалел бы потом всю жизнь. Видя счастливое лицо мурзы все последующие дни, Менгли-Гирей с грустью думал, что по-доброму завидует другу, завидует его возможности быть рядом с любимой женщиной. Как мечтал он когда-нибудь стать таким же счастливым и обнять, наконец, свою любовь.