– Моя госпожа, я слышала эти слова от старшей служанки ханум Нурсолтан – Жиханары. – Исфирь заискивающе заглядывала в глаза Фатимы.

После смерти престарелой ханум Камал первая жена хана освободила Исфирь из неволи. Но в услужении в покоях госпожи находился восьмилетний сын иудейки, исполнявший обязанности мальчика с опахалом, и женщина осталась при дворе Фатимы-ханум, чтобы быть поближе к сыну. Госпожа обещала отпустить их на родину, и Исфирь служила преданно, желая приблизить час желанной свободы.

Фатима-ханум в последнее время погрузнела ещё больше, огорчённо взирала она на своё отражение в зеркале. Женщина перепробовала все травяные мази и примочки, какие готовила Исфирь, но былая свежесть и молодость так и не возвращались. Фатима-ханум отвернулась от зеркала, прислушалась к словам верной служанки. По словам Исфирь, Жиханара слышала от Нурсолтан, что та называла своего старшего сына Мухаммад-Эмина будущим ханом.

– Она так и говорила, – уверяла Исфирь. – Если подумать, госпожа, у ханум Нурсолтан есть все основания надеяться на это. Она всегда была старше вас по положению, была казанской ханум ещё до брака с нашим повелителем, и её сын может наследовать казанский трон.

– Не бывать этому! – Фатима-ханум, до которой, казалось, только сейчас дошёл смысл слов служанки, яростно притопнула ногой. Она заметалась по комнате, закричала в истерике: – Только мой Ильгам – законный наследник Казанского ханства! Он и только он сядет на трон после смерти своего отца!

Она смела со стола драгоценную вазу из китайского фарфора, и жалобно зазвеневшие осколки привели госпожу в чувства. Фатима остановилась, прищурилась, вглядываясь в жёлтое лицо Исфирь:

– Ты ведь знаешь, что делать, моя дорогая? У тебя ещё остались травы, которые ты заваривала для покойной ханум Камал?

Иудейка вздрогнула, отвела глаза:

– Госпожа, сейчас это будет трудно. Нурсолтан-ханум подарили раба, распознающего яды. Он пробует все блюда прежде, чем младшая госпожа притронется к ним.

– Никто и не говорит про Нурсолтан, – дёрнула плечом Фатима-ханум. – Добавь яд в сладости и пошли их детям Нурсолтан – солтанам Мухаммад-Эмину и Абдул-Латыфу.

Исфирь смертельно побледнела, шагнула назад:

– Они же дети, ханум!

– У тебя тоже есть ребёнок, Исфирь, – угрожающе произнесла Фатима. – Подумай лучше о своём сыне.

И так беспощаден был этот голос, что иудейка задрожала и едва смогла вымолвить:

– Всё будет сделано, моя госпожа.

Вещи Нурсолтан-ханум уже заняли своё место на возах и кибитках, когда в опустевшие покои ворвалась, как вихрь, маленькая смуглая женщина.

– Госпожа! – Женщина упала на колени, протянула руки к Нурсолтан. – Если вы уезжаете, то, ради Аллаха, возьмите с собой детей!

Нурсолтан поспешно захлопнула дверь. Она узнала женщину, засланную ещё Шептяк-беком в свиту Фатимы-ханум.

– Что случилось? Почему я должна забрать своих сыновей из дворца?

– Госпожа, мне удалось подслушать разговор Фатимы-ханум и её служанки Исфирь.

– Исфирь? Я помню её, кажется, она сильна в травах.

– Она сильна и в зельях. О, я не в силах говорить, моя ханум!

Женщина залилась слезами, а Нурсолтан ещё больше встревожилась при виде этого искажённого ужасом и залитого слезами лица.

– Говори, – не слыша собственного голоса, произнесла она побелевшими губами.

– Фатима-ханум приказала отравить ваших детей, чтобы они никогда не смогли наследовать казанский трон!

– О Всемогущий Аллах! – Нурсолтан отшатнулась от вестницы, почувствовала слабость в ногах и тошнотворный привкус во рту. Еле двигая непослушными губами, проговорила: – Ступай, подожди меня во дворе.

Женщина поклонилась и растворилась как тень, словно и не было её в покоях казанской госпожи. Мгновение Нурсолтан просидела в канапе в полном бездействии, и лишь внезапная мысль, что, может быть, отравительница уже приближается к детям, заставила её подняться. Она, распахивая бесчисленные двери, торопливо шла через дворцовые залы и переходы, едва отвечала на приветствия придворных и остановилась лишь у приёмной повелителя.

Ибрагим, услышав, что ханум Нурсолтан желает говорить с ним, усмехнулся. Было время, когда он не мог добиться ни одной мольбы о пощаде из гордых уст этой женщины. Теперь она пришла к его порогу, стоило ему отдать приказ о высылке из Казани.

Нурсолтан склонилась в поклоне, а он терялся в догадках. На ней были дорожные вещи, и кибитки, он это видел, грузились на ханском дворе с утра. Она не была похожа на женщину, не желавшую уезжать. Что же тогда хотела Нурсолтан, о чём пришла просить его?

– Говорите! – приказал он.

И ханум, распрямив занывшую поясницу, взглянула прямо в глаза мужа:

– Повелитель, прошу вас о большой милости. Позвольте моим детям поехать со мной, – она попыталась улыбнуться и даже говорить веселей, хотя скулы сводило гримасой страха и отчаяния: – Наступает лето, мой господин. В имении большой сад, свежий воздух! Абдул-Латыф всю зиму кашлял…

Она не в силах была продолжать, с надеждой заглянула в глаза хана. И, может, этот взгляд тёмно-синих глаз, которые он так любил, сейчас полных тревоги за их детей, победил гордыню повелителя. Ибрагим милостиво кивнул головой:

– Отправлю их завтра же, ханум.

– Я могу забрать детей с собой, а вещи привезут их аталыки[192].

Женские глаза молили, и он, словно парализованный силой этого взгляда, кивнул головой:

– Хорошо, забирай их сейчас, Нурсолтан.

Она, словно стрела, сорвалась с места. Уже из коридора донеслось её ликующее:

– Благодарю вас, мой хан!

И всё же только тогда, когда прижала к своей груди тёмные головки сыновей, Нурсолтан вздохнула с облегчением.