Терпению хана Ибрагима настал предел. Всё чаще на заседаниях дивана улу-карачи поднимал вопрос о набегах казанцев на соседние земли.

– Я не узнаю вас, повелитель, – с ядовитой иронией говорил Кель-Ахмед, – ещё несколько лет назад вы рвались в битву, укажи вам только врага. А нынче пошёл восьмой год, как ваша сабля мирно дремлет в ножнах. Вы копите воинскую силу, ваши наёмные отряды превысили количество воинов казанских карачи. Но ханские казаки целыми днями играют в кости вместо того, чтобы прославлять нашу землю в славных победах!

Хан Ибрагим ничего не мог ответить на резкие слова улу-карачи, хотя и знал, что сильней всего двигало могущественным вельможей. Ни слава ханства Казанского беспокоила его, а то, что невольничий рынок Казани опустел. Иссяк источник бесперебойной поставки пленных с приграничных земель, и ширинский эмир терял богатый свой доход. Карачи Ахмат-Аргын печально качал головой, он тоже был заинтересован в поставке пленных, а больше всего в дорогой пушнине, которая приходила с Вятки. Но вятские земли отложились от Казанского ханства, как только почувствовали за своей спиной поддержку московитов. И дерзкие вятские ушкуйники уже не раз проходили по Итилю на своих судах, грабили прибрежные селения. Ныне казанский хан не осмеливался напасть на великое княжество Московское, но вятские земли, которые он захватывал девять лет назад, следовало вернуть обратно.

Ибрагим покосился на Нурсолтан-ханум, она восседала на своём месте, словно каменная. Ему знакома была эта строгая неподвижность, казанская ханум понимала, куда клонит ширинский эмир, и была с ним не согласна. Ещё вчера она уговаривала Ибрагима всё обдумать и не совершать неразумных действий.

– Князь московский девять лет назад, когда вы захватили Хлынов, отправил на Казань большое войско. Он давно считает вятские земли лежащими под своей рукой. Стоит ли будить медведя в берлоге? – спрашивала она его.

Вчера хан Ибрагим так и не ответил жене и сейчас отвёл глаза от неё:

– Нам нужно решить, не будет ли опасно выступить на вятские земли сейчас?

– Отец! – Ломающийся голос сына Ильгама заставил вздрогнуть повелителя. Он не ожидал от юного солтана выступления на диване, а семнадцатилетний сын Фатимы-ханум смело вступил в речевую битву: – Из Москвы пришли вести о том, что русский князь занят заботами новгородскими. Покорить бунтующую землю не так легко. А на днях в Казань прибыли ордынские купцы, говорят, что хан Ахмат сговорился с Казимиром Литовским воевать московитов, которые давно не платили дань. Сейчас и только сейчас следует ударить по Хлынову!

Ибрагим слушал сына нахмурясь, за речами его так и угадывался голос Фатимы-ханум. Её речами говорил сын, с её слов пел извечные песни, направленные на разрыв мира с московитами. Он и сам желал этого, но не страшным бедствием войны, которая прокатится по казанским землям, как только он нарушит условия мира с русским князем. Кого тогда будут проклинать, не хан ли будет виновен во всех потерях? Во времена поражений эмиры и мурзы забывают, как они подталкивали повелителя к войне, а помнят только о разорённых поместьях и угнанных людях с их земель. Ещё больше нахмурился хан, когда улу-карачи Кель-Ахмед, выслушав речь юного солтана, добродушно рассмеялся:

– А ваш сын, мой господин, куда смелее вас!

Словно кинжалом резануло по сердцу – так легко и трусом прослыть, если будешь вечно опасаться гнева московитов, решительно поднялся с места своего:

– Всемогущие карачи, сколько воинов вы готовы выставить для похода на Вятку?

Вельможи одобрительно зашумели, заговорили разом, промолчал лишь мансурский эмир. Он давно принял сторону ханум Нурсолтан, которая после кончины Шептяк-бека осталась без союзника и верного советника.

В зиму 881 года хиджры[191] казанское войско выступило в поход на Вятскую землю. Мягкая, не морозная зима благоприятствовала походу. Но взять Хлынов в этот раз не удалось. Казаки разорили и пожгли вятские сёла и городки и отправились назад, как только узнали, что московский князь вернулся из Новгорода. Теперь следовало ожидать ответного удара, и отряды повелителя, нагруженные возами с богатой добычей, поспешили домой. Десятки тысяч пленных тянулись следом за казанскими казаками.

По возвращении в Казань хан Ибрагим получил гневное послание от великого князя Ивана, который обвинял его в нарушении мира. Весной того же года московская рать под предводительством воеводы Образца пришла из Нижнего Новгорода на казанские земли. Следом за конным войском по очистившимся от ледохода рекам приплыли насады с пешей ратью, пушками и запасами продовольствия. Обе рати, пешая и конная, подошли к столице ханства. Казань ожидала длительной осады. Но и в этот раз благосклонная природа пришла к ним на помощь. Разразившийся на Итиле шторм и сильный ветер потопили русские пушки и запасы продовольствия. Хан Ибрагим не пожелал более испытывать судьбу, запросил мира. И русский воевода, оставшись без пушек и продовольствия, решил заключить договор с ханом на прежних условиях. Войско ушло в Нижний Новгород, оно в очередной раз показало казанскому правителю свою мощь и силу. Повелитель больше не желал слушать Кель-Ахмеда. Госпожа Фатима была отправлена в имение ханум Камал, подальше от ушей юного солтана. Как напомнила эта ситуация хану Ибрагиму его собственную юность и опальную мать. Он горько усмехнулся воспоминаниям, которые вернули его в прошлое. Как был прав покойный отец, ведь он, Ибрагим, сейчас поступает так же.

Дождливым летним днём, в конце 881 года хиджры в Казань прибыло посольство из Крыма. Нурсолтан в сверкающем парчовом наряде восседала в Тронном зале рядом с супругом. Она не могла сдержать радостного стука сердца, ей донесли ещё с вечера, что посольство прибыло от хана Менгли-Гирея. Она не поверила ушам своим, и всю ночь гадала, что это означало: вернул ли крымский хан свой трон, или прислал просить о помощи?

А старший посол – бек Ак-таджи с торжественной медлительностью вручал грамоты, неспешно произносил слова приветствий, ничем не нарушал пышный церемониал, предусмотренный при дворах всех восточных повелителей. И вот, наконец, прозвучали слова, какие она ждала услышать более всего:

– Спешит сообщить мой повелитель, вам, великий хан казанский, о своём воцарении на троне отцов в Кырк-Ёре, по милости Аллаха и Тени Его на земле – султана Мехмеда II…

Речь посла была длинна и витиевата, но ханум Нурсолтан не слышала уже ничего, океан счастья, в который окунулась она сейчас, не позволил ей сразу заметить взгляда хана Ибрагима. И лишь когда она осознала, где находится, и увидела его тёмный, полный гневного презрения взгляд, очнулась. Нурсолтан спрятала счастливые глаза, да, похоже, опоздала.

В своих покоях она ожидала повелителя, сама не замечая, как нещадно разодрала в клочья недавно написанный стих. На столике лежало письмо от брата Хусаина, переданное послом, но она так и не осмелилась сломать печать мангытского рода и прочесть строки, в которых, конечно же, были вести и о Менгли. Ибрагим, как всегда, вошёл стремительно. Глухой стук дверей заставил её вздрогнуть, и она опустилась в поклоне, заранее трепеща перед его гневом.

– Вам пришло письмо, ханум? – вкрадчивым голосом спросил повелитель.

– Письмо от моего брата – мурзы Хусаина, – тихо ответствовала она, – но я ещё не прочитала его.

– Я видел вашу радость, ханум, – нарочито медленно произнёс хан Ибрагим. – Вы не могли скрыть своего счастья, потому что посольство прибыло из Кырк-Ёра, где сейчас проживает ваш брат. Вы надеялись получить вести о брате?

Она робко вскинула глаза на мужа. На его непроницаемом лице ничего нельзя было прочесть. «А может, он желает помочь мне, может, он сам думает так, как говорит?» Эта слабая мысль, подобно соломинке, за которую хватается утопающий, пришла на ум, и она согласно кивнула головой:

– Да, мой господин.

Жгучая пощёчина откинула её в угол. Нурсолтан ощутила солёный привкус крови во рту, с трудом приподнялась и села, опираясь о стену. Перекошенное от бешенства, неузнаваемое лицо мужа склонилось над ней.

– Подлая змея! Ты вползла в душу, чтобы отравлять всю мою жизнь! Ты каждое мгновение думаешь только о своём Менгли! Мне следовало убить тебя тогда же, в первую ночь, но я могу это сделать и сегодня.

Нурсолтан вскрикнула от резкой боли, когда хан намотал её косы на руку, подтянул жену к себе. Плётка взвилась в его руках, но женщина истошно закричала ещё до того, как сплетённые кожи обвились вокруг тела:

– Нет, повелитель! Пощадите! Я жду ребёнка! Вы убьёте его!

Ибрагим, тяжело дыша, откинул плеть. Он склонился над ней, притянул лицо женщины к своему. Ноги не держали Нурсолтан, она силилась подняться и не могла. Хан так и не смог взглянуть в её глаза. Он бросил жену в канапе, за спасительную спинку которого она ухватилась, пытаясь унять дрожь. Повелитель распахнул двери:

– Табиба и главного евнуха ко мне!

Вельможи, словно ждали повелительного оклика Ибрагима, появились незамедлительно и склонились перед повелителем. Оба опасливо косились на валявшуюся посреди покоев плеть и на заплаканную госпожу.

– Почему мне не сообщили, что Нурсолтан-ханум ждёт ребёнка?

– Господин, об этом стало известно только сегодня утром, – дрожащим голосом ответствовал табиб.

– Мы ждали окончания приёма послов, – пролепетал гаремный ага.

Ибрагим прошёлся по комнате, в задумчивости обвёл взглядом роскошное убранство покоев.

– Госпоже в её положении необходим свежий воздух. Приказываю завтра же отправить её в имение, где жила моя покойная мать.

– Но там проживает Фатима-ханум, – робко напомнил главный евнух.

– Фатима-ханум приедет в Казань. Место матери наследника около трона супруга. Пошлите сегодня же гонцов с оповещением старшей госпоже.