Синьора Мария Дория, супруга богатейшего кафийского купца Джованни, отправилась в этот день за покупками на самое большое торжище города. Прекрасная синьора, признанная как самая очаровательная женщина Кафы, в сопровождении двух своих хорошеньких служанок невольно привлекала к себе взгляды горожан и гостей колонии. Она привыкла ко всеобщему вниманию и шла по торговой площади, казалось, не замечая ни заинтересованности со стороны важных синьоров, ни возгласов восхищения, нёсшихся отовсюду. Её гордая головка, увенчанная золотистой короной волос, с чисто королевским величием несла роскошный головной убор с полупрозрачной вуалью. Изящные пальцы едва касались бархатного подола юбки, приподымали его ровно настолько, чтобы восхищённому взгляду мужчин можно было узреть самую маленькую женскую ножку Кафы, обутую в кокетливый парчовый башмачок. Семейство Дория пользовалось большим уважением в Генуе и в Кафе считалось прародительницей города. Говорили, что знаменитый предок Марии – Бальдо Дория основал в этом месте торговую колонию[181]. Сама Мария принадлежала к обедневшей ветви знатного рода, и только поэтому два года назад пятнадцатилетняя девушка оказалась в Крыму под покровительством своих более удачливых родственников. В тот же год красавица была отдана замуж за купца-ногайца, не помнившего даже имени, которое было дано ему при рождении, и повсюду в Кафе называемого Джованни. Этим браком епископ ввергнул в лоно католической церкви ещё одно влиятельное лицо торгового города. И Мария, как истинная католичка, должна была смириться со своей жертвой, помня, что её супруг принёс жертву куда более тяжёлую, изменив своей вере. В сердце молодой женщины никогда не возникало чувства страстной любви. Мужа она едва терпела, назойливые поклонники, вившиеся у окон прекрасной синьоры, навевали на неё скуку. Она желала познать мужчину совсем иного рода. И этот мужчина явился в лице племянника супруга. За обедом, устроенным в честь гостя, Мария не могла отвести от Хусаина изумлённого взора. Где взяла кочевница, родившая его на свет, такие изумительные глаза? Не иначе как все боги Олимпа, славившиеся идеальной красотой, сошли на землю, чтобы создать столь совершенные черты лица и строение тела. Какая широкая грудь, какие сильные руки, а талия тонка, как у девушки! Мария могла поклясться, что этот мужчина просто не мог быть одного рода с толстым, коротконогим супругом её, маленькие узкие глаза которого выдавали принадлежность к монгольским племенам.

Она надеялась на знаки внимания со стороны гостя и заранее напускала на себя холодный неприступный вид. Но Хусаин, казалось, и вовсе не замечал её. Короткий поклон при встрече, вот всё, чего добилась прекрасная Мария, когда неизменно появлялась перед ним в блеске лучших одежд и драгоценностей. Чем холодней была она, тем равнодушней был взгляд его синих глаз. Разочарованная Мария становилась печальней день ото дня, за грустью пришло на смену уязвлённое самолюбие красивой женщины, которая привыкла ко вниманию, но не получила его. Она попыталась кокетничать, завлекая мужчину в искусно сплетённые сети женских чар, но лишь однажды он вспыхнул, когда застал её в купальне. Хусаин неожиданно появился на пороге мраморной комнаты с круглым чаном посередине и увидел её раздетой. Но он покинул Марию так же внезапно, как и явился перед ней. Она ждала, что теперь-то страсть вспыхнет в его сердце с такой же силой, с какой она разгоралась в душе молодой женщины. Но за ужином он вновь не взглянул на неё, общался только с хозяином дома. Мария убежала в сад и проплакала там целый час, уверяя себя в том, что завтра же забудет этого холодного, как ледышка, человека. Но наутро она встала с полной уверенностью, что влюбилась, влюбилась бесповоротно, попав в собственные сети.

Сегодня Мария получила от супруга письмо, которое уведомляло об отлучке Джованни из города на несколько дней. Она посчитала это проделками дьявола, который предоставлял ей возможность соблазнить Хусаина. Но синьора так желала этого мужчину, что готова была принять его из рук самого дьявола.

На торжище, куда в эти дни прибыли сотни иноземных купцов, она искала самые лучшие духи, самые соблазнительные масла и благовония. Всё это нашлось в индийском ряду: золотые, фарфоровые и сандаловые коробочки издавали такую бурю ароматов, круживших голову, что она не удержалась, накупила всего понемногу, оставив в лавке целое состояние.

Крики конных сбиров, следовавших по городу и приказывающих гасить свет в домах и запирать ворота, известили молодую синьору о том, что настало восемь часов вечера[182]. Она отправилась в купальню, где с помощью служанок приняла ароматную, благоухающую ванну. Прислужницы догадывались о решимости госпожи и из женской солидарности старались помочь своей синьоре стать ещё прелестнее, чем она была. Роскошные золотые волосы Марии уложили в излюбленную причёску венецианок: два валика надо лбом, напоминавшие по форме полумесяц – эмблему богини Дианы. На улицах Кафы было уже темно и тихо, когда белоснежный батист ночной рубашки окутал обнажённое женское тело. Мария дрожащей от волнения рукой подхватила подсвечник и отправилась в покои гостя. Робкой рукой она распахнула дверь и столкнулась с Хусаином, который собрался куда-то выходить. Женщина затрепетала, ударившись о его грудь, и, не глядя, поставила подсвечник безошибочно на столик у двери. Хусаин замер, и она женской интуицией угадала, какая буря поднимается сейчас в его душе. Желая подтолкнуть его нерешимость, Мария вскинула изящные руки, взметнувшиеся подобно лебединым крыльям, чтобы обнять мужчину, но его руки опередили её. Сильные крепкие ладони стиснули женские плечи, заставив затрепетать ещё больше и закрыть счастливые глаза. Но эти руки внезапно отодвинули молодую женщину в сторону, и дверные створки глухо охнули, выпуская мужчину из комнаты. Мария встрепенулась, широко распахнула глаза. Она была одна в комнате. Тяжёлые шаги мужчины удалялись по коридору, а после решительно сбежали по лестнице, отдаваясь в её сердце мучительной болью. Женщина обхватила себя за плечи, почувствовав холод комнаты, и заплакала от перенесённого ею унижения.

Хусаин метался по беседке, запрятанной в самой глубине сада. Он крепко сжимал кулаки и ненавидел себя за слабость, которой едва не поддался, когда соблазнительная католичка явилась в его покои. Он не должен был желать этой женщины, которая принадлежала другому, не гласила ли строгая заповедь Пророка Мухаммада: «Не пожелай жены ближнего своего ни в мыслях, ни на словах!» А он желал, желал эту женщину, прекрасную, как только что распустившийся бутон! Может, это было лишь томление мужского тела, давно не имевшего на своём ложе женщину. Может, напряжение, то чувство опасности, в каком он жил все эти месяцы, требовало мощного выплеска. О, если бы он мог позволить себе окунуться в наслаждение, дарованное мужчине небесами! Но он не мог овладеть Марией, даже презирая её мужа-перевёртыша, и несмотря на то, что она сама, с необъяснимым бесстыдством добивалась этой близости.

Он не мог позволить себе ни малейшей слабости, потому что всегда был строг не только к другим, но и к себе. А сейчас, в это тревожное время, в городе, вместившем в себя все противоречия бурной эпохи, ему и вовсе было не до любовных утех. Сегодня ночью у Хусаина была назначена встреча с Менгли-Гиреем. Его обеспокоило внезапное исчезновение Джованни, а Турыиш, который присматривал за купцом из соседней лавчонки торговца сладостями, доложил о встрече ногайца с османскими купцами. Тревоги прибавили Хыяли с Акшобатом, покинувшие квартал хамалов. Они уверяли, что среди обитателей Кафы бродят подозрительные люди, подбивающие жителей из низов на открытый бунт. Менгли-Гирей, до которого просьбу о срочной встрече донесли сразу после ужина, не стал откладывать свидание на утро. Они должны были встретиться в караван-сарае, где разрешалось гасить свет на час позже, чем во всех остальных кварталах города. Никого не могло удивить позднее появление на улице пятерых купцов, спешащих к караван-сараю. Мало ли какие дела могли задержать торговцев у складов или у торжища. Менгли-Гирею тоже не составило труда покинуть цитадель. Новый консул не возобновил слежку за своим гостем, и Менгли с момента последнего возвращения в Кафу чувствовал себя гораздо свободнее. Только эта свобода не улучшила настроения изгнанному хану, он по-прежнему был хмур и неразговорчив. Выслушав по очереди тревожные донесения своих подданных, Менгли-Гирей помрачнел ещё больше. Противоречивые мысли продолжали бороться в нём, и он не знал, что должен предпринять сейчас. Поднять ли по тревоге консула Кабеллу, рассказать ему всё и потребовать немедленных действий, или оставаться в стороне? Какое решение должен был принять правитель, с мнением которого генуэзцы перестали считаться, но которого приютили в тяжёлое для него время и скрыли за надёжной твердыней стен. И кто подскажет, так ли крепки эти стены и надёжны уверения господ генуэзцев в вечной дружбе?

На днях в консульском замке появился ещё один высокопоставленный гость – мурза Шейдак, которому пришлось укрываться в Кафе от гнева своего дяди Эминека. Шейдак едва успел примерить на себя пост главы ширинского бейлика, как потерял его. Ох уж этот пост ширинского бея, в последний год он уподобился роскошному халату, который не приходился впору ни одному обладателю! Кому-то был мал, другому велик, третий не выдерживал тяжести великолепного одеяния. Мурза Шейдак ради страстно желаемого поста пошёл на подкуп и хитрость, только закончилось всё позорным бегством. Теперь молодой мурза прятался в кафийской цитадели и опасался показываться на улице. Уверял, что мстительный дядя не остановится ни перед чем, пошлёт наёмных убийц, которые настигнут дерзкого племянника. Менгли-Гирей не жалел мурзу, он откровенно презирал его и никогда не считал достойным титула бея. Если бы не шантаж консула и Совета Кафы, он не сместил бы с этого поста Эминека.

Вспомнил старика-бея, и стало муторно на душе, чувствовал свою вину перед Эминек-Ширином и не мог её исправить, не знал как. Если только написать ширинскому бею, повиниться перед ним, как сын винится перед отцом, спросить совета. Менгли встрепенулся от этой мысли, вскинул голову.

– Хусаин, готовьтесь в путь. Утром, как только откроют городские ворота, отправляйтесь в Карасубазар.

– К высокочтимому бею? – удивился мурза.

И было чему удивляться, сколько раздоров пролегло между ширинским беем и его господином с тех пор, как они покинули Карасубазар. Но Менгли-Гирей, словно не видел сомнений Хусаина, торопил его с просветлевшим лицом:

– Поезжайте прямо к бею Эминек-Ширину, отдайте ему моё письмо и оставайтесь при нём, пока сам бей не отправит кого-нибудь из вас с ответом.

– Но как же вы, повелитель, один, без нас, – забормотал растерянный Хусаин, всё ещё не понимая, зачем он должен покидать своего друга среди коварных генуэзцев.

– Не беспокойся обо мне, Хусаин, не забывай, со мной здесь полторы тысячи воинов.

– А как же быть с купцом и с теми соглядатаями, что подбивают чернь на бунт?

– Всё будет зависеть от ответа ширинского бея. Я надеюсь на тебя, мурза, отправляйтесь к Эминек-Ширину как можно скорее. Встретимся утром у главных ворот, передам вам письмо лично, так будет надёжней…

Синьора Мария Дория провела всю ночь в слезах. Она заснула лишь на рассвете, в тот час, когда Хусаин со своими людьми отправился к главным воротам Кафы, готовый отбыть в Карасубазар. А проснулась она к обеду от ужасающего рёва и паники, поднявшейся в городе. Синьора бросилась к окну и узнала, что Кафу осадили тысячи свирепых воинов бея Эминек-Ширина. В консульском замке узнал об этом и хан Менгли. Слишком поздно пришла к нему мысль помириться со старым беем. Теперь он мог уповать только на милость Всевышнего, потому что знал точно, Эминек-Ширин не осмелился бы напасть на Кафу без поддержки турецкого султана. А значит, вскоре в Кафийском заливе следовало ожидать биремы османского флота.