Каждое утро Кафа просыпалась от грохота пушек, которые обстреливали мощные стены и башни города. Воины крымского бея и турецкие янычары шли на штурм стен с ожесточённым постоянством, от их грозного ужасающего вопля стыла кровь в жилах осаждённых. Консул Антониотто Кабелла все дни, пока город осаждали татары ширинского бея, пытался выстроить оборону города. Он не был воином и никогда не участвовал в битвах, но, будучи мужественным человеком Кабелла и не подумывал о сдаче Кафы. Страшные мысли о скором конце стали приходить к нему с того момента, когда под стенами выстроилась турецкая эскадра. От огромного количества малых и больших судов[183] в заливе, казалось, исчезла вода. Османы вступали в битву хорошо подготовленными, их флот сопровождало более сотни понтонов с грузом боевых припасов и продовольствия. По приказу турецкого военачальника Диагаржа Якуба бомбарды и мортиры установили против основных ворот Кафы, мощному обстрелу подвергли цитадель и находящиеся рядом церкви святого Теодоро и святого Георгия. Однако, укрепления Кафы выдержали натиск бомбард. Наёмники консула не оставались в долгу, скорострелы цитадели настигали противника, стоило ему приблизиться к стенам. Вооружённые горожане вместе с наёмниками отбивали штурм за штурмом. Казалось, пока стены Кафы, которые славились своей неприступностью, были целы, у генуэзцев оставалась надежда пережить осаду. Но как долго мог находиться в осаде многотысячный город, в котором запертыми оказались сотни купцов, прибывших на торги, воины хана Менгли и горожане с семьями? Окрестные селения уже не снабжали городские рынки рыбой, овощами и хлебом, местные торговцы в страхе позакрывали свои лавочки. В Кафе начинался голод, в бедных домах дети просили есть, а их обозлённые матери возносили проклятия генуэзцам и требовали хлеба. Отчаявшись, люди начинали громить лавки, и в пылу уличных битв, возникавших между купеческой охраной, городской стражей и низами, пожары охватывали дома и богатые склады. Жаркая погода, установившаяся с начала лета, благоприятствовала огненной стихии, и вскоре пожары охватили целые кварталы города. Вот где сказалась ненависть простого народа, копившаяся годами на узких улочках нищих кварталов Кафы! Неуправляемые низы роптали всё громче и громче, в разных концах города вспыхивали жестокие стычки.

Душа Менгли-Гирея рвалась на части. Он понимал, что город, так любимый им, был обречён на гибель, спасти его могло только чудо. Но заслужили ли этого чуда генуэзцы, годами предававшиеся праздности, разврату, ставившие во главу угла одну только наживу? Они пожинали и плоды теряющей былое величие Генуи. Республика уже не могла поддерживать свои колонии, она переживала тяжёлые последствия войн с королём Арагона и Венецией. У Генуи больше не было флота, и её оплот – банк святого Георга находился на грани банкротства. Никто не мог прийти на помощь Кафе, ей оставалось надеяться только на себя.

В первые дни осады, когда воины Эминек-Ширина окружили город, хан Менгли во главе полутора тысяч воинов выступил из Кафы. Как считали генуэзцы, хан отправился защищать их, и никто не знал, что Менгли-Гирей тайно ожидал другого. Он надеялся, что ширинский бей получил его послание и простил изгнанника. Но радостного соединения не случилось, тысячи Эминек-Ширина с остервенением накинулись на отряды Менгли-Гирея и, находясь в меньшинстве, им пришлось отступить под защиту стен Кафы. Больше хан Менгли не делал попыток выступить из крепости. Он просто ждал конца осады, гибели города и решения своей судьбы.

А конец не заставил себя долго ждать. Это случилось на пятый день осады, в последний день свободной Кафы. В городе началось мощное восстание греков и армян против генуэзских поработителей. Помощник консула Оберто Скварчиафико, которого турки подкупили через армянских купцов, передал бунтовщикам ключи от крепостных ворот. Вмиг были сбиты запоры, ворота под напором сотен рук поддались и поползли, распахиваясь навстречу завоевателям. И потекли по улицам Кафы красно-зелёные реки янычар, а рядом с ними всадники крымского бея на ходу срубали головы бегущих генуэзцев. Победители не щадили и тех, кто своим восстанием способствовал взятию города. Кровь лилась рекой, горели подожжённые дома, грабились лавки и склады. Так 6 июня 1475 года была взята главная колония Генуи в Крыму – Кафа.

Воинам Менгли-Гирея во главе со своим ханом удалось вырваться из охваченного паникой города и прорвать окружение янычар. Путь их по землям пока свободных генуэзских колоний лежал к Мангупу – столице княжества Феодоро, последнего союзника хана Менгли. Никто не гнался за ними. Опьянённые победой янычары и татары Эминек-Ширина наводили свой порядок в поверженном, залитом кровью городе.

На девятый день Гедик Ахмед-паша затеял праздничный обед в консульском замке. На пиршество пригласили и тех, кто своей изменой помог взять город. На почётные места усадили Оберто Скварчиафико, армянских купцов, подкупленных когда-то османами, ногайского купца Джованни и ещё с десяток соглядатаев. Хмельное вино и сытная еда развязали изменникам языки, они похвалялись друг перед другом своими подвигами, припоминали подробности и ожидали вознаграждений от турецких военачальников, которые с усмешкой наблюдали за ними. Празднество закончилось поздним вечером, следуя указанию Ахмед-паши, янычары подхватили под руки захмелевших гостей и по узкой лестнице свели их к морю. А к утру отрубленные головы изменников водрузили над воротами поверженного города. И долго ещё мёртвые глаза с изумлением взирали на дело рук своих. Самого именитого изменника – помощника консула Скварчиафико отправили в Константинополь, где по приказу султана подвесили за рёбра на крюк. И позавидовал он, умирая в страшных мучениях, лёгкой смерти тех горожан, которые до последнего вздоха защищали Кафу.

В тот же день великий визирь султана занялся судьбой почётных пленников. В консульской темнице томились мурза Шейдак и последний консул Кафы Антониотто Кабелла. Мурзу Шейдака по просьбе ширинского бея Эминека выдали ему. Кабеллу, который до последнего защищал цитадель и был захвачен в плен раненным, разглядывали с неподдельным интересом.

– Для чего тебе, купцу, захотелось драться и умирать на стенах города, в котором ты не правил и двух месяцев?

Вопрос, заданный Ахмед-пашой, вызвал кривую улыбку на бледном обескровленном лице мужчины. Антониотто покачал головой:

– Не все купцы рождены только для торговли.

– Но и не каждый воин похвастается доблестью, и среди них встречаются презренные торгаши. Слышал о своём помощнике Скварчиафико? Он дорого заплатил за своё предательство. Изменивший однажды предаст и во второй, и в третий раз.

– Оберто никогда не был воином, он – конторская крыса, питающаяся подачками и взятками. Нетрудно было склонить такого к предательству, меня его измена не удивила.

Великий визирь усмехнулся:

– Зачем же ты держал такого около себя?

– Вы сами знаете ответ на этот вопрос, я управлял Кафой меньше двух месяцев и занимался делами более важными, чем смещение нечестного на руку помощника.

– Сначала ты был купцом, потом консулом, а теперь примеришь на себя роль раба. Волей, данной мне нашим повелителем, великим султаном Мехмедом, приговариваю тебя, Антониотто Кабелла, к галерам.

Военачальники переглянулись, одобрительно зашептались. Никто из них и не думал о смертном приговоре, хорошие воины ценили доблесть даже в своих противниках. Если этот бывший купец вёл себя достойно, то он заслужил жизнь, пусть даже это будет жизнь гребца на султанских галерах. Но милость султана необъятна, никто не знает, когда всемогущему господину захочется открыть сундук своих благоденствий. Возможно, когда-нибудь он помилует последнего консула Кафы.

А османам вместе с их союзниками предстояла ещё не одна битва. Кафа в этой кровавой череде была лишь первой, следом стояло восемнадцать генуэзских крепостей и поселений от Чембало, Фори[184], Ялты и Лусты[185] до крепости Солдайи. Ни одна колония не оказала серьёзного сопротивления, кроме Солдайи. Защитники крепости так и не сдались на милость победителя, их последним бастионом стал пылающий храм, где жители сгорели заживо вместе со своим консулом Христофоро ди Негро.

Всё лето на бывших землях генуэзцев свирепствовали татары Эминек-Ширина. Они вылавливали бежавших колонистов в лесах и мелких поселениях, казнили на месте, а отрубленные головы высылали в Истанбул, где укрепляли на городских воротах.

А янычары во главе с Гедиком Ахмед-пашой отправились к последнему оплоту крымского побережья – княжеству Феодоро.