Некогда великая Золотая Орда, сокрушавшая государства и тысячелетние империи, разлетелась как огромная дорогая чаша, оброненная неосторожной рукой, на множество осколков. И в той земле, где падали осколки, прорастали новые ханства, вставали могущественные государства, возглавляемые потомками хана Чингиза. На Большую Орду, какой правил ныне хан Ахмат, пришёлся самый обширный осколок некогда несокрушимой державы. Орда хана кочевала на бескрайних степных землях. Земли эти по рекам Сура и Мокша граничили с Казанским ханством, в верховьях Цны и Дона – с Касимовским ханством и Рязанским княжеством. Большой Орде принадлежали черноморские берега на западе от реки Днепр[160]. По огромным владениям, от Волги до Днепра и от Северного Кавказа до русских границ, орда хана Ахмата, насчитывающая триста тысяч улусных людей, кочевала со своими бесчисленными стадами в поисках лучших пастбищ. Она то оказывалась вблизи крымских владений, то отдалялась от них. Летом 878 года хиджры[161] орда приблизилась к границам крымских владений, и хан Ахмат с войском в сто тысяч всадников напал на Менгли-Гирея. Наспех собранное крымское войско уступало даже не вдвойне, а втройне силам хана Большой Орды. Повелитель Кырк-Ёра проиграл кровопролитное безнадёжное сражение, а оставшиеся в живых крымские воины рассыпались по черноморским степям.

Хан Менгли-Гирей во главе небольшого отряда прибыл в бейлик рода Ширин. Здесь, на землях Эминек-Ширина, протянувшихся от Перекопа до Азовского моря, в главном городе Карасубазаре, хан-беглец мог обдумать положение, в котором оказался он и его люди. Город, в котором остановился Менгли, раскинулся в цветущей долине. Среди густо заселённых ремесленных кварталов протекала река Большой Карасу. От неё шло и название города – Карасубазар. Население ставки эмира, как и повсюду в Крыму, составляли татары, греки, евреи и армяне.

Эминек-Ширин встречу повелителю назначил не в своём дворце, а за городом, в уютном охотничьем домике, подальше от людских глаз. Менгли-Гирей, дожидаясь ширинского бея, бездумно бросал в воду мутного ручья плоские камни. Некоторые из них делали нырок – другой, некоторые по несколько раз выскакивали из воды, словно толкала их рука джина. Далёкая детская забава, позабытая во взрослой жизни. Ширинский бей подошёл неслышно, задумчивым взглядом окинул широкоплечую фигуру молодого хана. Сын Хаджи-Гирея нравился ему. За шесть лет своего правления Менгли показал себя мудрым и умелым правителем, и благодарным он умел быть. То, что беи из рода Ширинов, Барынов и Яшлау назвали его своим ханом после свержения Нур-Девлета, Менгли-Гирей никогда не забывал. Помнил Эминек-бей и другое, что совсем недавно после кончины старшего из рода Ширинов – Мамака, хан Менгли поддержал его кандидатуру на пост главы рода. Поддержал в обход прав другого брата – Кара-Мирзы, не без помощи генуэзцев, не без их ходатайства, но поддержал. А полгода назад с согласия крымского хана и колониальных властей Эминек-Ширин был назначен управляющим сельскими землями Кафы. Эта должность, именуемая в Кафе префект Кампаньи, сулила много выгод и ещё больше власти, которую всегда любил стареющий бей. Ведь ему так долго пришлось ждать своей очереди, чтобы стать главой рода, в томительном ожидании он успел постареть, но не растерять прежних желаний и крепкой хватки хозяина. За эти полгода ширинский бей подчинил себе всё сельское население Кафы, и никто уже не мог усомниться в его могуществе и умении управлять. А чтобы крепче связать повелителя с ним, Эминеком, подумывал ширинский бей просить у Менгли-Гирея руки его вдовствующей матери.

Но сейчас предстоял разговор о другом, глава Ширинов хотел предложить хану союз с османами. Не было вины Менгли-Гирея в том, что орда Ахмата оказалась сильней. Такому огромному войску могла противостоять только Османская империя, и только турецкий султан мог защитить Менгли-Гирея. О том и пришёл говорить с молодым ханом ширинский бей. Эминек-Ширин вздохнул, огладил скрюченной ладонью, пораненной в давнем бою, седеющую бородку, окликнул повелителя:

– Мой хан!

Они оба устроились в тени раскидистого дерева. Шумела вода в бурном ручье, заглушала все другие звуки жизни.

– Я не в обиде на вас, уважаемый бей, – сказал Менгли-Гирей, – знаю, что не должен оставаться под вашим покровительством, и сегодня же ночью с моими людьми покину Карасубазар.

– Куда же будет лежать ваш путь, повелитель?

Менгли-Гирей упрямо мотнул головой, словно отгоняя навязчивые видения:

– Путей много, а у меня он один! Отправлюсь в Кафу.

– Почему не ко двору султана Мехмеда? Ему можно напомнить о договоре, заключённом османами с вашим отцом – Хаджи-Гиреем. Правда, тому договору минуло двадцать лет. – Эминек-бей похлопал ладонью по шершавой коре дерева. – Тогда это деревце было совсем молодым. Мой отец закладывал здесь сад. Он говорил мне: «Дерево даст тебе персики и гранаты, а ты дай ему воду, позаботься о нём», а что бы дали вы, мой хан, турецкому султану взамен его высокого покровительства?

Менгли резко поднялся на ноги, заложил пальцы за золотой, расшитый жемчужинами и сердоликом пояс.

«Крепкие у хана пальцы, и руки сильные. Такими только саблю держать»! – подумал Эминек-бей, переводя взгляд на свои изуродованные и скрюченные пальцы. Двадцать лет назад в битве с отцом нынешнего хана Ахмата – Сеид-Ахметом получил он эту рану, оставившую его калекой на всю жизнь. Теперь он не носился впереди своих воинов, размахивая дамасским клинком, прошли времена воинской удали, остались другие сражения – тихие и незаметные битвы государственных интриг. Немало правителей сменилось на его веку, но хана Менгли было жаль, не хотелось терять такого государя, оттого и хотел по-стариковски помочь ему мудрым советом. И молодой хан не заставил себя долго ждать, только ответ был не тот, какой хотел услышать крымский эмир:

– С султаном Мехмедом мне не по пути, за возвращение ханства потребует он генуэзские колонии, а генуэзцы мне союзники.

Эминек-Ширин вздрогнул, вглядываясь в решительное лицо Менгли, в крепко сжатые губы его, заговорил как с сыном:

– А может, хватит им хозяйничать на крымской земле, ваш отец недаром воевал с генуэзцами. Более подлого и продажного народа я ещё не видел. Мой аталык рассказывал про темника Мамая, происходившего из рода Кийян. Лет двести назад Мамай создал на этих землях своё ханство[162], и генуэзцам позволил беспрепятственно торговать в Крыму, взял их себе в союзники. Когда же Мамай был разбит московитами[163], а после ханом Тохтамышем и бежал в Крым, те самые союзники-генуэзцы и убили его. Вот какова благодарность этих людей! Мы всегда стояли по разные стороны, даже вера у нас разная.

– У нас и с московитами вера разная, однако вы, Эминек-бей, в первых рядах поддержали союз с ними. А почему? Потому что с князем Иваном у нас общие интересы, и стоим мы по одну сторону, – быстро ответил хан. Сощурив глаза, покачал головой и прошептал еле слышно: – Ах, если б клятва наша была заключена раньше! Бежал бы тогда не я, а хан Ахмат. Но я ещё увижу твою смерть, Ахмат, и смерть твоих детей увижу!

Хан Менгли сжал кулаки до резкой боли в руках: «Не сдаваться, не сдаваться никогда. Не допускать и мысли, что улус отца ускользнёт из рук навсегда. Не бывать этому!»

Взглянул коротко на притихшего бея:

– Я всегда хотел сделать крымский улус сильным и могущественным, чтобы на этой земле объединились все княжества и колонии под одной рукой. Мне это почти удалось, когда смог убедить двух злейших врагов – феодоритов и генуэзцев заключить вместе с моим ханством союзный договор против османов. Они враждовали сотню лет, а мне удалось их примирить. Наш союз – это торговые пути, выход на пастбища-яйлы, это процветание и благополучие улуса. Почему сейчас я должен позабыть об этом? Потому что этот жирный бурдюк, что зовёт себя ханом Джанибеком, одержал временную победу? Могу Аллахом поклясться, я ещё погоню эту свору назад в их степи!

– Не гневайтесь, мой хан, но ведь у вас не один враг, не только хан Ахмат и его сын Джанибек желают вашего изгнания. Султан Мехмед Фатих тоже не забыл, как вы защищали неверных генуэзцев, когда четыре года назад турецкий флот под предводительством Якуб-бея высадился под Кафой. Может, настало время примириться с ним, султан опасен в своём гневе и силён как никогда.

– Я уважаю вашу мудрость, достопочтимый бей, но в этот раз не могу последовать вашим советам. Об одном прошу: позаботьтесь о моих жёнах и детях.

– Женщины и дети могут найти приют у меня, – усталым голосом отвечал Эминек-Ширин. – Пока вы будете добиваться своего трона, они будут ожидать вас в Карасубазаре. А что вы будете делать со своими людьми?

– Возьму с собой, в Кафе они пригодятся. А вам, уважаемый Эминек-бей, скажу, недаром несколько лет назад я заключил мирный договор с Генуей и княжеством Феодоро. Я примирил две враждующие силы и стал для них посредником и миротворцем. Когда-нибудь, если будет угодно Всевышнему, все эти земли вольются в Крымское ханство, и даже сила османов будет нам не страшна. И ещё скажу: я помню о коварстве генуэзцев и буду всегда начеку, но и султану не доверюсь. Он напоминает мне опасного хищника, дашь ему ягнёнка, а он и руку дающего откусит. Подумайте об этом, уважаемый эмир.

Хан Менгли впервые за всё это время улыбнулся:

– Что ж, давайте прощаться!

Ширинский бей и его господин крепко обнялись, постояли молча. Он – глава могущественного рода – постаревший и осторожный, как лиса, побывавшая в капкане, и его хан – подтянутый и красивый, вступивший в пору мужского расцвета. Постояли и разошлись, молча, в разные стороны: Эминек-бей к домику, где свита эмира готовилась к охоте, а повелитель направил коня к воинам, ожидавшим его в лесочке около величественной скалы.

Густой орешник надёжно скрывал поредевший отряд крымского хана от посторонних глаз. Сейчас после захвата этих благословенных земель ханом Ахматом везде могли найтись глаза его сторонников. Даже здесь, в ставке Ширинов, следовало опасаться предательства. Менгли-Гирей бросил поводья подоспевшему нукеру, окликнул негромко Эсфан-оглана и мурзу Хусаина. Те неспешно обедали под сенью раскидистого дерева, разложив на траве скромный запас еды – пласты вяленого мяса, курут[164], чёрствые лепёшки. Хан присоединился к своим соратникам, разломил лепёшку и отщипнул от неё кусок. Ели молча, не подымали глаз. Не спрашивая друг друга, уже знали: предстоит долгая дорога.

Менгли-Гирей встал, отряхнув крошки с тёмно-вишневого казакина, окинул быстрым взглядом отдыхавших воинов:

– Мурза Хусаин, зови своих людей.

Сам устроился на коряге в глуби поляны, чтобы никто кроме приглашённых не слышал тайного разговора. С мурзой пришли пятеро молодых кочевников. Трое из них были разительно похожи друг на друга одинаковым разрезом тёмных глаз, смуглотой и высокими скулами.

– Это все, кто у тебя остался? – спросил хан.

Мурза лишь печально качнул головой. Из полсотни кипчаков, что привёл он в Кырк-Ёр, после битвы с ханом Ахматом уцелело пятеро.

– Знаю, что твои воины верны тебе. Не один год они следуют за тобой, и потому верю им, как и тебе, уважаемый мурза. Я со своими людьми отправлюсь в Кафу. А для тебя, мурза Хусаин, у меня особое дело, которое потребует всей твоей осторожности и смелости.

– Поручи мне, повелитель, всё, что пожелаешь нужным, – склонил голову мангытский мурза. – Я готов исполнить любое поручение!

– Ты сопровождал моего главного казнодара в Кафу, когда я вёл торговые переговоры с кафийским консулом?[165]

– Да, мой господин, и я неплохо знаю дорогу туда и сам город, – понимая, к чему клонит Менгли-Гирей, ответил мурза, не сводя внимательного взгляда с господина.

Молодой хан снял с золотого пояса кожаный кошель, бросил его мангыту:

– Загляни в него!

Мурза Хусаин развязал шёлковую тесьму и высыпал на широкую ладонь монеты.

– Аспры, – быстро сказал он, – кафийские аспры.

Серебряные монетки зазвенели на его ладони, одну из них подхватил Менгли, в задумчивости стал разглядывать герб Генуи и латинскую надпись, а на обратной стороне красующуюся тамгу рода Гиреев. Хитрые генуэзцы, не один десяток лет чеканившие в Кафе свою монету, на оборотной стороне всегда изображали тамгу своих торговых соседей. Лет пятьдесят назад это было клеймо Золотой Орды, которая присылала своих правителей в эти места. А со времени правления хана Хаджи оборотная сторона аспра переменилась, отобразила на серебряной поверхности тамгу крымских Гиреев. Монета благодаря своему двоякому лику охотно ходила по всем крымским городам, принимаемая к оплате как среди татарского, так и прочего крымского населения.

– Здесь две сотни аспров. Должно хватить на то время, пока ты, мурза Хусаин, будешь моими глазами и ушами в Кафе. Прикиньтесь со своими кочевниками мелкими торговцами, таких людей в Кафу прибывают десятки, а может, и сотни. Никто и не заподозрит вас в соглядатайстве.

– А для чего господину нужны свои уши и глаза в генуэзской колонии? – прищурив тёмно-синие глаза, спросил Хусаин. – Я слышал, вы и сами отправляетесь туда, воспользуетесь покровительством генуэзцев?

– Воспользуюсь, Хусаин, хотя опасаюсь их щедрого гостеприимства. А потому вы отправитесь туда другим путём и поселитесь в Кафе как люди далёкие от моего двора. И встречаться мы будем изредка и всегда тайно. Но придёт и наше время, мой друг Хусаин. Славные битвы ожидают нас.

И уже поднимаясь с коряги, послужившей на время ханским троном, быстро бросил:

– Как только устроишься в Кафе, пошлёшь ко мне верного человека. Я должен буду знать, где тебя найти, Хусаин.

Мурза кнутовищем нагайки указал на смуглого темноволосого юношу:

– Отправлю Турыиша, сообразительнее его нет в моём отряде.

Менгли-Гирей остановился около кипчаков, пытливым взглядом прошёлся по их лицам:

– Где-то я видел твоих воинов, мурза Хусаин.

– Они всегда первые в битве, мой хан, – отвечал мурза. – Они – братья, сыновья лучшего табунщика моего отца.

– Мы встречались с вами в степи, – вдруг вступил в разговор один из братьев. – Помните, вы приезжали в улус беклярибека Тимера?

И, словно картинка, всплыло прошлое перед глазами крымского хана. Весенняя степь, залитая солнцем, и четверо мальчишек рядом со своей добычей – подбитым метким выстрелом диким жеребчиком.

– Как же вас зовут? – спросил хан, улыбнувшись, будто то давнее воспоминание своими весенними лучами всё ещё ласкало его.

– Я – Айтула, это Акшобат, Турыиш и Хыяли, повелитель.

– Служите мне верно, сыны степей, – сказал Менгли-Гирей, – и, вернув свой трон, я не забуду вас.

Кочевники опустились на одно колено, склонили в знак почтения головы, а Менгли-Гирей подумал о том, сможет ли он когда-нибудь исполнить своё обещание.