К осени 1474 года ордынские татары явились в Москву за данью. По принятому ранее обычаю, ханский данник Иван III отправился встречать послов пешком. Татары, которых с охраной набиралось около сотни, не сходили с коней, дожидались московского князя. Старший посол, всё тот же ненавистный бек Арапша держал в руках ханскую басму[166] и грамоту. Лишь когда великий князь Московский приблизился к беку, протянул ему кубок с кобыльим молоком и встал на колени, знатный татарин сошёл с коня. Попирая ногами собольи меха, раскиданные у копыт посольского коня, бек Арапша зачитал грамоту. Слова хана Ахмата тяжёлым гнётом давили на Ивана III, заставляли ещё ниже склонять голову, выслушивая бахвальные речи хана, который именовал себя повелителем семидесяти орд и носителем Батыева знамени. А в голове всё билось: «Когда, когда же я буду топтать ногами землю твою, хан Ахмат?!»

Послы забрали дань и уехали, но оставили в Москве своих людей. Ордынцы поселились в пределах Кремля и принялись ежемесячно отсылать в ханскую ставку донесения. Софья Фоминишна каждое утро видела под окнами своими плоские и узкоглазые лица Ахматовых слуг и не выдержала, решилась на хитрость. Она послала богатые дары главной жене хана Ахмата и попросила могущественную ханшу отдать ей татарский дом. Ссылалась на видение, по которому она должна была построить церковь на том самом месте, где находился дом послов. Клятвенно обещала построить ордынцам другие палаты, лучше и богаче. Ханша приняла подарки великой княгини и посочувствовала своей даннице. Кочевники по сей день тайно поклонялись богу Тенгри, верили во всякие приметы и в видения шаманов. Ханша распорядилась, чтобы слуги мужа оставили дом в Кремле. Татары выехали за пределы княжеского двора, а нового дома так и не получили.

Иван III был изумлён, как ловко разделалась Софья с татарскими соглядатаями. Немало он научился у жены своей византийской хитрости и изворотливости. Ему же порекомендовала Софья Фоминишна взять на службу в Посольский приказ греков-дипломатов, которые прибыли в её свите из Рима. Потерявшие свою византийскую родину, они с радостью принялись служить новой родине во имя славы и процветания царевны из рода Палеологов. Различным уловкам и хитростям при ведении переговоров стали учить русских дипломатов греки Юрий Траханиот и его племянник Юрий Малый. В дипломатах у Ивана III была большая нужда. Скрытое некогда в недрах русских земель Московское княжество расширилось, присоединило к себе земли Пскова, Твери, Ростова и Новгорода и вышло границами своими к владениям иноземных государей. Не было теперь отбоя от посольств польских, литовских, венецианских и римских. Прибывали послы и от орденов Тевтонского и Ливонского, от императора германских земель. Ладья московской дипломатии выплывала на широкие просторы, и ей следовало иметь опытных и ловких кормчих.

В этом же году великий князь Иван начал переписку с христианским княжеством Феодоро, занимавшим территории южного Крыма. Речь шла о браке его сына княжича Ивана и дочери князя Феодоро Исаака-самодержца. Князья Феодоро вышли из аристократического армянского рода Гаврасов-Таронитов, триста лет назад занимавшего при дворе византийских правителей видное место и правившего богатейшим Трапезундским уделом. Великая княгиня Софья Фоминишна, знавшая тысячелетнюю историю Византийской империи наизусть, рассказывала своему супругу историю падения и нового возвышения князей этого рода:

– Предок вашей будущей снохи, мой государь, был изгнан из Трапезунда императором Константином[167] за его участие в предательском заговоре. Тогда Гаврасы-Тарониты легко отделались. И за меньшие преступления в Византии снимались головы виноватых и вырезались их семьи. Князь Гаврас обосновался в Херсоне и потеснил местную знать, а вскоре, благодаря своему влиянию и могуществу, основал там Мангупское княжество, ныне именующееся княжеством Феодоро. Живя в Риме, слышала я, что князья они сильные, и по сей день генуэзцы борются с ними за торговое влияние на Чёрном море. Только в чём вам выгода от этого союза? – вздохнув, добавляла великая княгиня.

Великий князь молчал, ничего не отвечал супруге. Далеко глядел московский государь. Отважившись в своё время жениться на наследнице византийского дома, нашёл он в этом браке свои выгоды. Того же желал и для сына своего единственного – брака на иноземной княжне из могущественного рода. Дочери удельных русских князей не представлялись уже великому князю достойною партией для сына-наследника. Брак на иноземной княжне прибавлял могущества, вносил свежую кровь, расширял связи со странами и городами, о которых ранее и не слышали московиты.

А из Венеции от посла Семёна Толбузина к Софье Фоминишне дошли долгожданные вести. Толбузин в самых восторженных выражениях сообщал о Венеции, о местных порядках, описывал приём у дожа. Но более всего великую княгиню интересовали переговоры русского посла с венецианскими мастерами. Толбузин сговорился с одним из самых лучших и известных архитекторов Аристотелем Фиораванти. Мастер имел большие познания в области строительства и механики. Венецианскому дожу не хотелось отпускать великого мастера, создавшего немало великолепных творений в республике Святого Марка. Но, чувствуя себя обязанным перед русским государём, Большой Совет Венеции дал своё согласие. Ответил согласием и Фиораванти, когда уговорились о баснословно высоком жаловании. Великий князь Московский обязывался платить мастеру Фиораванти по 10 рублей в месяц[168].

С приездом великого Аристотеля Фиораванти Русь вошла в эпоху Великого Возрождения, уже не один десяток лет шагавшего по Европе. Сбывались мечты византийской царевны увидеть в Москве соборы и дворцы невиданной красоты. И первым в этом списке стоял Успенский собор.

Великая княгиня не испугалась, что на дворе стояла весенняя распутица, сама отправилась с мастером Фиораванти осматривать стены полуразрушенного собора. Аристотель и камень ощупал, и поколупал известь, растирая её в ладонях.

– Работа гладкая, госпожа великая княгиня, – обратился он к Софье Фоминишне, – да только камень не твёрд и раствор не клеевит. Дай срок, госпожа, хочу держать совет с сыном и решить, как лучше возвести сей прекрасный собор.

А работа началась уже на следующий день. Присланные великим князем мужики принялись разбирать старые стены. Под руководством знаменитого мастера княжеские холопы стены, возводимые три года, разобрали в одну неделю. Своей мастерской работой Фиораванти немало удивил московитов, и они толпами приходили на святое место, уверяли друг друга, что венецианцу не иначе как помогает сам Господь Бог.

А Аристотель по указу великого князя тем временем отправился во Владимир взглянуть на тамошний Успенский собор. Вернулся мастер в Москву в молчаливой задумчивости, сказал только:

– Сие великое мастерство превзойти будет трудно, не иначе собор тот строился в давние времена нашими мастерами. Но с божьей помощью, госпожа великая княгиня, приступим к работе и возведём храм, достойный столицы, в которой ты правишь, царевна византийская!