В жаркий летний день 1474 года Москва проводила в Большую Орду посланников хана Ахмата. Ордынский хан бесконечными набегами на границы русских земель добился от Ивана III признания вассальной зависимости и обещания выплаты ежегодной дани в сумме ста сорока тысяч алтын в два срока. Уже осенью хану Ахмату следовало отправить шестьдесят тысяч алтын, а весной отдать сборщикам ясака восемьдесят тысяч. Великий князь вынужден был пойти на это соглашение, чтобы дать передышку приграничным землям Руси, обезлюдевшим после варварских набегов кочевников. Собрать такую огромную дань дело нелёгкое, и князь Иван за своими государственными делами и тяжкими думами почти не виделся со своей царственной супругой. А Софья Фоминишна скучала в душной Москве.

Кормилица принесла маленькую дочку Елену, родившуюся у великой княгини полгода назад. Софья Фоминишна поцеловала дочь и отправила с кормилицей прочь от себя. Она снова чувствовала себя в тягости. Когда носила под сердцем Елену, спасала от женской немочи квашеная капуста – похрустит кислым листом и, глядишь, отойдут тошноты. Сейчас шло лето, и пора квашеной капусты прошла. Долго мучилась великая княгиня своей болезнью, пока бестолковые девки, находящиеся в услужении, не додумались поднести ей жбан кислого хлебного кваса, от которого захватывало дух и щипало в носу. Софья Фоминишна и сейчас не расставалась с кувшином кваса, потягивала кислый прохладный напиток, глядела из распахнутого оконца на город, которым правил её супруг, вздыхала тайно. После прошлогоднего пожара столица отстраивалась медленно. А недостроенный Успенский собор, в котором мечтала отстоять службу великая княгиня, рухнул, едва стены его возвели до верхних камор[153]. Из самого Пскова приезжали мастера знаменитые. Обследовали полуразрушенные стены и заключили, что раствор, каким скрепляли камень, был жидок и не клеевит, отсюда и приключилась беда. Московиты плакали, приходя к порушенным башням собора, говорили в толпе: «Не иначе, батюшка Господь гневается на нас!» Успенский собор следовало возвести немедля, и это стало едва ли не первоочередной задачей великого князя. Софья Фоминишна в стороне остаться не пожелала, порекомендовала супругу обратиться к иностранным мастерам-каменосечцам. В Москве в ту пору находилось посольство от венецианского дожа. Прибыли венецианцы с нижайшей просьбой отпустить на волю посла их Тревизана и отправить его в Орду. А Иван III, раз решил наладить мир с ордынским ханом Ахматом, не стал настаивать на наказании опального венецианского посла, отправил его в Орду. С поручением найти в Венеции мастера-строителя каменных церквей отправилось русское посольство во главе с Семёном Толбузиным. Времена иностранцев, отправляющихся русскими послами в иноземщину, прошли. Фрязины ушли в небытиё, и ныне московское посольство возглавил истинно русский человек. Дед Семёна Толбузина сложил свою голову на Куликовом поле, а отец был воеводой у великого князя Василия Тёмного. Посольство, которое выезжало в Венецию, наставляла сама великая княгиня: как речи повести, как найти мастеров. А главное – следовало сообщить дожу, что просьба его о Тревизане исполнена, а потому и в мелкой надобности русского государя в мастерах не следовало бы отказать.

Софья Фоминишна ждала первых писем от посла Толбузина, желала знать, как идут переговоры о мастерах, и кого Семён Иванович намерен привезти в Москву. А пока её деятельный ум изнемогал от скуки. Тамошние жёны вельмож – боярыни, по большей части женщины неграмотные и невежественные, умели только сплетничать да вышивать, дабы чем-либо занять праздные руки. Книги они отродясь не читали, о странах иноземных знали только понаслышке. А мужья их, бояре знатнейших родов, великую княгиню невзлюбили за то, что государь всё чаще прислушивался к её словам, и она покушалась на их права. Ей, слышавшей в римском доме своём рассказы о пышном церемониале при дворе византийском, обидно было видеть, как обращались московские бояре с государем своим. Как порой порочили и поносили его, не гнушаясь самыми обидными словами.

– Не ты ли, супруг мой, император Руси, – говорила с упрёком византийка, – не ты ли связал свою судьбу брачными узами с великим императорским домом? Не думал ли ты о том, что взял на себя власть василевса?[154] Не ты ли Божий избранник, поставленный над людьми? Отчего же тогда, радость сердца моего, позволяешь ты боярам хулить себя, а братьям твоим удельщикам являться в царские хоромы без поклонов?

Великий князь Московский задумывался над словами супруги, но покуда ничего не предпринимал. Иные мысли занимали тридцатичетырёхлетнего государя. Пришлось поклониться ордынским послам, прибывшим в Москву в середине лета[155], и было это большим испытанием для великого князя, уже почувствовавшего свою силу и научившегося побеждать. Но вероломная сила хана Ахмата была сильней, и Иван III склонил гордую голову, держа в уме хитрую задумку. А задумка та рождалась уже с зимы в переговорах с крымским ханом Менгли-Гиреем. К нему, сопернику хана Ахмата, обращал свои взоры московский князь, с ним желал в братской дружбе и любви стоять против недругов. Посол крымского хана с предложениями о военном союзе уехал этой же зимой, а вослед за ним весной[156] отправился в Крым Никита Васильевич Беклемишев. Кырк-Ёр принял московского посла, получив из рук его великокняжескую грамоту, для сохранности содержащуюся в кожаном пенале. В начале же лета с вернувшимся Беклемишевым Иван III получил ответную грамоту крымского хана Менгли-Гирея в золотном футляре[157]. Ярлык крымского хана гласил: «Шёртная грамота[158], данная Великому князю Иоанну Васильевичу от крымского хана Менгли-Гирея пред русским послом боярином Никитою Беклемишевым и крёстным Великого князя целованием перед крымским послом Давлет-мурзою, утверждённая в том: чтобы хану Менгли-Гирею, огланам его и беям его быть с московским государем в дружбе и любви; против недругов стояти заодно, земель московского государства и княжеств к оному принадлежащих не воевать, учинивших же сие без ведома его казнить, захваченных при том в плен людей отдавать без выкупа, и пограбленное возвращать всё сполна, послов отправлять в Москву без пошлин, и русскому послу иметь в Крыму прямой, беспошлинный путь»[159].

Иван III уже предвидел падение хана Ахмата и всей Большой Орды под натиском соединённых сил крымского и русского войска, но как государь осторожный, не спешил рубить с плеча. И когда ордынские послы вступили на московскую землю, великий князь покорно склонил перед ними голову, согласился со всеми условиями, желая оттянуть время до подписания союзнического договора с Крымом.

Он помнил, как до боли стискивал подлокотники трона, принимая ордынских татар. В голове билась одна лишь гневная мысль: «Заковать в железо изуверов да поснимать головушки на Лобном месте, чтобы видел русский люд лютую смерть обидчиков своих!» Но улыбался великий князь Московский татарам, улыбался в сведённых до боли судорогой скулах и звал отведать хлеба. Ордынские послы жмурились довольно, примечали всё: как их принимают, какие блюда на стол подают. Главный посол – бек Арапша к вину не прикасался, хлеб, посланный великим князем, как символ особого почёта и гостеприимства, так и оставил нетронутым. Оживился лишь, когда княжеские стольники внесли в столовую палату лебедей. Золотые блюда с целиком изжаренными и украшенными лебедиными перьями царственными птицами с торжеством проносили по рядам гостей, вызывая среди обедавших радостное оживление. Лебединое мясо на всех княжеских приёмах появлялось в числе первых. Да и сама птица считалась на Руси особой, приносящей счастье. Стольники унесли лебедей для того, чтобы вернуть их назад уже разделанными на куски. Поднесённое великому князю лебединое мясо со всей торжественностью стало передаваться гостям. В первую очередь государь отослал мясо ордынским послам, а далее последовали наиболее знатные бояре, за ними боярские дети. Бек Арапша более не сидел с напряжённым видом за княжеским столом, вгрызался в нежное лебединое мясо крепкими зубами, довольно оглядывал княжеские столы, на которых одно за другим стали появляться самые разнообразные блюда с дичью и рыбой.

«Не кормить бы тебя лебяжьим мясом, а держать в рубище, в подземелье, на хлебе и воде», – не переставал думать великий князь. Задетое гордое самолюбие не давало покоя, а ещё круче подымалась обида в груди князя, когда обращал он свой взор на пустующий стул великой княгини. Софья Фоминишна прямо заявила, что не намерена улыбаться татарам, а пуще всего не желает быть данницей татарской. Полтора года прожили они вместе, и никогда жена не сказала ему слова поперёк, а теперь, когда он так нуждался в её поддержке, не захотела ни понять, ни поддержать. Оттого и боль и обида были на душе Ивана III. Одно грело: не навсегда этот позор, недолгим будет унижение. Близок, ох, как близок день его триумфа. Никогда больше не будут сидеть татарские послы с видом хозяев на его пирах, не видать им русских земель!

Мог ли предвидеть тогда московский государь, что крымский хан Менгли-Гирей, столь прочно занявший свой трон, вскоре потерпит нежданное поражение от войск Большой Орды? Мог ли знать, что гибель врага его извечного – хана Ахмата, порядком отодвинется? А покуда шёл 1474 год.