В четверг, 12 ноября 1472 года, царевна Зоя Палеолог въезжала в Москву. Перед роскошно убранными санями невесты несли хоругви с ликом Спасителя и двуглавым византийским орлом. Пурпурное платье царевны покрывал парчовый плащ, подбитый соболями, на голове – затейливое украшение из золота и жемчугов. Сам папа римский позаботился о роскошном наряде невесты-бесприданницы. Не поскупился на драгоценности и дорогие материи, только бы состоялся этот брак, которым папа желал обратить Русь православную в римско-католическую веру. Будущую великую княгиню встречал московский митрополит Филипп и высшее духовенство столицы. Зоя вышла из возка и склонилась перед седовласым митрополитом.

– Ничего не желала я так сильно, как оказаться в лоне православной церкви, – дрожащим голосом произнесла царевна.

Митрополит по достоинству оценил и христианское смирение царевны, и слёзы умиления, выступившие на её глазах при виде куполов церковных.

– Прими же, дочь моя, благословение, – молвил старец в ответ.

В тот же день царевну стали готовить к венчанию. Облачаясь в одежды царские, доставшиеся ей в наследство из византийских ещё времён, царевна Зоя думала о будущем супруге, не виденном пока в лицо. «Каков он, великий князь Московский Иван, красив ли или нет, добр ли али жесток? Да и что это может изменить сейчас!»

Она была заранее благодарна этому человеку, решившему взять её в жёны. Царевна давно преступила порог девичества. Было ей в ту пору за двадцать лет, а за плечами разочарования судьбы, угасшие надежды, похороненные мечты. Не раз пытался кардинал Виссарион отдать замуж засидевшуюся девицу. Ни кипрский король, ни даже знатный итальянский князь не пожелали взять в жёны сироту-бесприданницу. Не прельстили их ни ореол византийской короны на голове, ни кровь Палеологов, бурлящая в жилах царевны. Ах, как унизительно, как тяжко было прослыть отвергнутой. Жизнь во дворце кардинала быстро опостылела Зое. Кардинал был скуп, и каждую монету, отпускаемую на содержание детей Фомы Палеолога, орошал слезами и молитвами. Давно уж триста золотых ефимков папского жалования, положенного ещё отцу Зои – Фоме Палеологу Папой Пием II, уменьшились втрое. Одно время Зоя писала длинные письма старшей сестре Елене, выданной замуж за сербского короля Лазаря. Но королева Елена так и не дала надежды младшей сестре, а что стоило ей забрать Зою под свою опеку. Не нужна, никому не нужна! Словно вещица, имевшая когда-то ценность, а теперь утерявшая свой блеск, переходила она из рук в руки. И вдруг проблеск среди океана отчаяния и безнадёжности! И вот она здесь, в Москве, и сегодня вечером митрополит Филипп повенчает её с великим князем Иваном, повенчает с Землёй, по которой она проделала столь долгий путь! Зоя опустилась на колени, горячо крестилась, творила молитву:

– Благодарю тебя, Господи, и обещаю быть верною и благодарною супругой государю, избравшему меня!

Торжественный обряд венчания прошёл во временном деревянном храме Успения. В тот день византийская царевна Зоя Палеолог стала великой княгиней Софьей Фоминишной.

А наутро постельничий князя, с лукавым видом ходивший по палатам, шептал на уши боярам, что новобрачные остались довольны друг другом. Иван III преодолел свою внутреннюю робость перед супругой, которая оказалась мила и покорна его желаниям. А более всего очаровали великого князя её пышные формы. Не один раз в первую их ночь властвовал он над роскошным телом великой княгини и покинул наутро опочивальню с улыбкою счастья на лице.

Митрополита же московского занимали другие заботы. Старец Филипп готовился к прениям с католическим посланником папы. В тот день должны были столкнуться в идейных спорах христиане, поделившие свою веру на католичество и православие. Легат явился в назначенный час. Красные одежды его и высокая шапка горели дерзновенным вызовом бело-чёрным одеждам московского духовенства. Митрополит Филипп ожидал папского посла с книжником Никитой-поповичем. Встреча затянулась на два часа, и по окончании прений к облечённому церковной властью старцу прошёл великий князь.

Митрополит встретил Ивана III словами:

– Велика вера наша, сам Господь указал нам правый путь!

– Что ж латынянин? – спросил государь.

– Посрамлён, великий князь, ни на одно слово наше ответ достойный не был даден. Легат заявил, что книг с ним нет. А разве вера в книгах, а не в голове, не в душе верующего? Поистине велик Господь, что помог нашим отцам не свернуть с истинного пути, оставил нас в православии, укрепил дух наш!

– Аминь, – с тихой улыбкой отвечал великий князь.

А ещё через день Ивану III предстояло решать судьбу Фрязиных. Боярин Фёдор Хромой, расследовавший это дело, докопался до нового преступления ловких итальянцев. Был подслушан тайный разговор между Тревизаном, по-прежнему проживавшим в Москве как частное лицо, и папским послом Бонумбре. Великий князь всё же узнал об обмане, учинённом Фрязиными, велел обоих заковать в цепи и отослать на Коломну. Имущество и дом итальянцев подвергли разграблению, а семьи их выслали за пределы Московского государства. Оказался в княжеской тюрьме и Тревизан, которому грозила суровая кара – казнь за соглядатайство. Его, пытавшегося бежать, схватили уже под Рязанью и препроводили в Москву. Не один раз пришлось папскому послу поклониться великому князю Московскому, прежде чем государь согласился помиловать преступника и выслать его на суд венецианского дожа.

Ещё два месяца Бонумбре и Димитрий Грек, посол братьев Палеологов, пробыли в Москве. В начале 1473 года по установившемуся зимнему пути они были отправлены в Рим с подарками папе и новым шуринам великого князя – царевичам Андрею и Мануилу. С ними же к братьям ушло и письмо бывшей царевны Зои, полное радостных надежд и счастья. Просила к тому же великая княгиня Московская у братьев своих послать ей сведущих людей в делах зодчества. Желала она прожить в Москве не только как добрая супруга своего государя, но и как просвещённая государыня, которая радеет о могуществе и красоте столицы. И более всего на дела эти подвигнул новую государыню пожар, приключившийся в Москве весной того же года. Московский Кремль был охвачен огнём, пылал митрополичий двор, горели городские житницы. Великий князь распорядился в первую очередь вывезти в безопасное место Софью Фоминишну, а сам бесстрашно кинулся тушить огонь. Увлечённые примером государя, люди отстояли от бушевавшего огня большой княжеский двор. Когда наутро пожар затих, пришла печальная весть о гибели в пожаре митрополита Филиппа. Великокняжеский двор погрузился в глубокий траур, и даже великая княгиня не могла отвлечь Ивана III от сумрачных дум. Этот пожар унёс не митрополита, он унёс единомышленника великого князя, авторитетного союзника, выступавшего за использование влияния церкви в интересах строительства единого русского государства.