В октябре достигло Москвы пространное письмо Ивана Фрязина, описывающего в подробностях пути следования царевны Зои к своему будущему супругу. В отличие от торопливого письмеца, переданного через купца Антону Фрязину, это послание содержало в себе всё мало-мальски примечательное, что могло удостоиться внимания великого князя.

«Как помните вы, мой светлейший государь, отбыли мы из Москвы в Рим числа 6 генваря[141], лишь четыре месяца спустя достигши цели своего путешествия – города Рима. В Риме же узнали мы, что новый папа, сменивший упокоившегося в мире Павла, зовётся не Калист, как было указано в наших грамотах, а Систюсь[142]. Помысливши меж собой переписали имя по-новому. Приём был назначен на 23 мая, и мы получили великую честь от папы римского и кардинала Виссариона – покровителя царевны, а также от братьев царевны – царевичей Андрея и Мануила. Введённые в Тайный совет папский, вручили мы Сиксту великокняжескую, писанную на русском языке и с золотой печатью новому папе, а также богатый дар ваш – 60 соболей отборных.

1 июня в церкви Святого Петра царевну обручили с государем московским, коего лицо представлял я, ваш верный слуга Иван Фрязин.

20 июня папой Систюсом были вручены нам охранные грамоты, позволявшие проезжать без препятствия по всем католическим странам. Царевна Зоя отправилась с нами в путь, а с нею папский легат Антонио Бонумбре и посол византийских царевичей по имени Димитрий Грек. С царевною едет и прочая её свита, состоящая по большей части из лиц греческого происхождения. 11 октября с божьей помощью вступили мы в пределы земли русской, достигнув псковских пределов. Псковская земля была уже готова к встрече царевны из дома Палеологов. Немало в том потрудился наш гонец Николай Лях, напомнивший, что московские великие князья уже роднились с византийским домом. То был брак княжны Анны, дочери великого князя Василия Дмитриевича, с одним из Палеологов. Николай Лях отправился далее в Новгород, а оттуда в Москву. Псков же пришёл в движение, достал из погребов меды столетние и готовил угощение будущей государыне и её свите. На озере Узмень царевну ждали шесть больших насадов, изготовленных псковичами. Бояре и посадники, прибывшие на них, вышли на берег, неся в руках кубки, наполненные вином и позлащённые рога с медами. Бояре ударили челом перед царевной. Будущая великая княгиня оказала честь псковичам и пожелала следовать далее. В тот же час насады нагрузили приданым царевны, усадили в них саму будущую государыню. Свита же царевнина и её кони двигались за насадами по берегу. Отсюда же с верным человеком посылаю сие послание, дабы оно быстрей достигло государевых глаз. С преданностью и верностью ваш слуга вечный Иван Фрязин».

А царевна Зоя следовала дальше. Ей, познавшей красоты и роскошь Византии и Рима, земля Московская казалась грязною и серою. Тому сопутствовала и холодная дождливая погода, и отвратительная осенняя распутица. Но её будущие подданные были так любезны и так щедры, что царевна, не избалованная кардиналом Виссарионом, с удовольствием выслушивала льстивые речи и принимала почести, достойные любой царицы мира. В Пскове после торжественного молебна в Троицком соборе царевна, наряженная в царские одежды, отправилась на княжий двор, где получила в дар от князя и бояр 50 рублей иностранной монетою. Великокняжеский посол Иван Фрязин был одарен суммой поскромней, в десять рублей. Византийская царевна поблагодарила псковичей за дар и гостеприимство и объявила о желании немедленно следовать в Москву:

– Поспешить желаю к своему и вашему государю. А об вас никогда не забуду, и ежели надобность возникнет, похлопочу перед государем нашим!

Псковичи остались довольны ответом государыни и с великой честью усадили её в возок и проводили до старого Вознесенья[143]. Весь путь от Пскова до Новгорода царевна пребывала в хорошем расположении духа. Ах, если б не были осенние дороги так отвратительны, а погода такой холодной! Новгород встретил царевну Зою с такой же торжественностью и почестями, как и Псков, словно спешил убедить и будущую государыню, и её строгого супруга в своих добрых намерениях по отношению к Москве. Из Новгорода в Москву полетел тайный гонец, опережая на много дней свиту царевны. Гонец упал в ноги великого князя и донёс на посла Ивана Фрязина:

– Великий князь, больно нам, православным христианам, смотреть на папского легата в свите царевны. Сей латынянин, двигаясь по нашей земле, велит свой крыж[144] нести впереди себя по католическому обычаю. А посол Иван Фрязин всячески легата поощряет и во всём честь папе римскому велит оказывать. А всё потому, сказывают в свите царевниной, что в Италии Фрязин предался вере католической, а нашу, православную, потоптал.

Донос на итальянца попал в цель. Никому не мог простить великий князь пропаганды чужой веры на православной земле. Того и опасались более всего митрополит и бояре, когда решали вопрос о браке с византийской царевной. Боялись, что хлынет за ней следом всякая нечисть, неся в души православных разброд и смущение. Иван III послал дьяка за митрополитом московским Филиппом. В тайной беседе было решено послать навстречу поезду царевны самого доверенного боярина Фёдора Давыдовича Хромого. Боярину был дан строгий приказ: отнять крыж у легата и спрятать его в санях, не смущать более православного взора. А отступника веры и предателя Ивана Фрязина арестовать, заковать в железо и привезти в Москву на великокняжеское дознание.

В тот день Иван Фрязин был необычайно весел. Карман его камзола всё тяжелел, принимая дары от городов, через какие следовал поезд царевны. Фрязин прикидывал и так, и сяк. Может прикупить деревеньку какую или заняться купеческими делами, ввозить в Москву сукно фламандское. С утра ехал около возка царевны, смешил её рассказами забавными. И сам хохотал без умолку, сверкал белоснежными зубами. Общество итальянца царевне Зое нравилось. Напоминал он ей своей золотистой смуглостью, сверканим чёрных глаз и живым темпераментом город, в котором прожила она почти двадцать лет. Её новые поданные имели темперамент другой, были спокойны и холодны. Даже у молодых были длинные, нечёаные бороды, а когда принимали пищу за столом, крошки застревали в усах и бороде. Взгляду царевны приятно было скользить по лицам свиты своей, и вид привычной одежды, и коротко подстриженные, ухоженные бородки – всё ласкало её взор. Онаосала взгляд на весёлого русского посла Фрязина и утешалась: «Ежели проживают в Москве и такие приятные люди, как Фрязин, то опасаться не следует.

До Москвы оставалось не более 15 вёрст, когда разбрызгивая летевшие из-под копыт ошмётки грязи, к поезду подлетели княжеские воины. Возки и телеги остановились. Царевна распахнула дверку, намеревалась выбраться навстречу московитам, да остановилась, обнаружив под колёсами жидкое месиво грязи. И как же ей быть, а если это сам будущий супруг, великий князь, выбрался встречать её. Но лица русских ратников были хмуры, с такими лицами не встречают государыню, и Зоя поспешно захлопнула дверку, осталась в возке, как жемчужина в своей раковине. Заслышав чьи-то крики, испуганно заткнула уши: «Уж не разбойники ли это? Что же её свита, почему не слышен звон шпаг?!» Когда осмелилась, наконец, выглянуть, всё было кончено. Воины удалялись, ведя на поводу белолобого коня русского посла, а сам Фрязин, вываленный в грязи, связанный верёвками, бежал вслед за своим конём, падал и вновь вставал, оттого что погонял его сзади плетью угрюмый ратник, заросший чёрной бородой до самых глаз. А перед изумлённым взором царевны склонялся русский вельможа, по осанке и по одеждам Зоя угадала: «Не иначе, боярин!»

Славянский язык она понимала, да и кардинал Виссарион прислал ей учителей, как только был решён вопрос о браке, а всё же приветственные речи боярина показались ей путаными. Зато слова о русском после поняла сразу:

– За предательство и отказ от веры православной приказано великим князем заковать в железо и отправить на суд государев. А послу папскому передайте, царевна, терпение великого князя предел имеет, никому не позволено на русской земле свою веру на люди выставлять!

И, поклонившись, боярин хлестнул коня плёткой. Зоя высунула голову из возка, так что капюшон с меховой опушкой упал на плечи, и увидела: нагнал боярин своих, а попутно хлестнул Фрязина плетью, так что итальянец упал в грязь. Зажмурила глаза царевна, зашептала молитву и, лишь укрепившись духом, велела позвать папского посла. Возок царевны так и стоял в грязи посреди поля, но свита, напуганная произошедшими событиями, не роптала, покорно ждала. Доверенное лицо ппы Сикста IV Антонио Бонумбре перед царевной явился нескоро, спустя полчаса. Взгляд римского легата пылал гневом, и от резких движений его, когда посол забирался в возок царевны, заскрипели большие колёса. Посол захлопнул дверку и грозно взглянул на византийскую царевну, закутавшуюся в соболью шубу. Её подарили царевне в Новгороде, и она всю дорогу благодарила новгородцев за столь своевременный дар, потому как погода становилась всё холодней и холодней. Теперь, как показалось послу, византийка отгородилась от него этим даром православных, словно щитом.

– Это неслыханная дерзость, – не дожидаясь слов царевны, принялся зло выговаривать Антонио Бонумбре. – В этой стране варваров готовы оскорблять не только посла ппы, но и саму святыню – католический крест. Да будет вам известно, царевна, что я являюсь августинским монахом, епископом Аяччо на острове Корсика и доверенным лицом папы Сикста IV. Как легат и нунций я имею полномочия от папы направлять заблудших на путь истинной веры. Как же я могу укреплять в этой варварской стране власть папы, если даже крыж, какой несли впереди меня, подвергли поруганию, бросили в грязную телегу и накрыли соломой. Неслыханный позор и бесчестие! И вы, царевна, промолчите? Вы будете молча потакать псам своего будущего супруга, или забыли, как вас, нищую, приняли в Риме, спасли от поругания басурманского? Ежели не вмешательство светлейшего кардинала Виссариона, быть вам сейчас в серали османов!

Вспыхнуло лицо царевны Зои, до того безмолвно слушавшей крики папского легата:

– На то была воля Господня! Не папа и не кардинал Виссарион уберегли меня от гибели и бесчестья, а сам Господь Бог!

Поднялась Зоя на ноги, не обращая внимания, что голова упёрлась в кожаную крышу возка. Холодно взглянула в лицо посла, вот так, сверху вниз, как настоящая Палеолог, а не нищая пансионерка, живущая на милостях папского престола:

– Ежели желаете, господин Бонумбре, последовать за русским послом Фрязиным, то вам и устроится! Забудьте обо всём, что говорил вам папа. Здесь – не Рим! Ведите себя тише и скромней, может тогда и вернётесь живым и здоровым к папскому престолу. А иначе своего заступничества вам не обещаю и из-за вашего безрассудства с первых же дней в споры с будущим супругом и государем своим вступать не желаю! Слышали вы меня?!

Легат полоснул её злым, затравленным взглядом и выскочил из возка, бросился в хвост поезда, дабы укрыться на телеге с дорогим сердцу и душе католическим крестом. «Как бороться с невежеством в этой стране, если сама царевна, на какую и папа, и сам легат возлагали большие надежды, отвернулась от Рима?!» А в ушах всё звучали слова Сикста IV: «Мы ничего не желаем горячее, как видеть вселенскую церковь объединённой на всём её протяжении».