В последние дни благословенного месяца раджаб 878 года хиджры[145] Казанское ханство готовилось к празднованию одного из любимейших праздников, уходящего корнями в глубокую древность. То был праздник завершения полевых работ, праздник сабана – Сабантуй.

На обширный Ханский луг, раскинувший свои зелёные поляны от самого притока Булака, уже с вечера потянулись арбы, погоняемые работниками. Невозмутимые верблюды и ленивые волы тащили нагруженные с верхом возы по пыльным слободским улочкам, направлялись к месту будущего гуляния. Богатые шатры вельмож, вмещающие в себя десятки человек, раскидывали загодя, укрепляли надёжно, чтобы веселью господ не помешал ни дождь, ни ветер. По центру луга, ближе к майдану, под предводительством распорядителя ханских туев Хайдара-мурзы невольники натягивали невиданной красоты шатёр. Ханский шатёр не один год поражал воображение казанцев и гостей столицы своим сказочным великолепием. Парча, сверкающая тысячью звёздочек, сплетённых неведомой рукой из серебряных и золотых нитей, покрывала огромный шатёр подобно солнцу и луне, сошедших с небес. Такого сверкания и чудных переливов могли достигнуть только эти два светила, соединяясь воедино. Внутренние стены шатра украшали затейливые узоры из невиданных цветов и райских птиц. А тычинки и лепестки у тех цветков были унизаны речным жемчугом, клювы райских птиц сложились из бирюзы, а глаза – из рубинов и яхонтов. Хайдар-мурза не мог скрыть своего волнения, хоть и привёз с собой охрану, но и сам не смыкал глаз всю ночь: как бы силы невидимые не унесли шатёр, не сносить тогда головы ханскому распорядителю туев. По казанским базарам целый год ходили слухи о неуловимом воре, появившемся в столице. Вор был неистощим на уловки и неуязвим. В народе говорили, что ловкачу ничего не стоило украсть сурьму с ресниц спящей красавицы, не потревожив её покоя. Главный хранитель базарного порядка направлял в торговые ряды своих стражников и соглядатаев. Но у богатых купцов из-под носа уносили дорогие ожерелья, золотые монеты и связки мехов, а стража прибывала слишком поздно. Блюстителям порядка оставалось лишь любоваться на торговца, который рвал в досаде свой халат и проклинал мошенника. Вор к тому же славился необычайным остроумием, неизменно оставлял на месте преступления лукавое четверостишие, клеймившее купца-ротозея. И нередко прочитанный вслух стишок вызывал смех среди простого люда, сбежавшегося на вопли купца. Стихи ловкача ходили по всему городу, и казанцы, смеясь, передавали его из уст в уста:

Над опозоренным купцом смеялись, на него указывали пальцами, и покупатели обходили его лавку, признавая за торговцем худую славу нечестного человека. Позор этот нельзя было смыть ни звонкими монетами, ни громким именем, ни близким знакомством с влиятельными вельможами.

Слухи о том, что вор поклялся увести на Сабантуе лучшего коня, принадлежащего улу-карачи Ахмед-Ширину, подлили масла в огонь. Караулы города потеряли покой, и каждый час, приближавший их к празднеству Сабантуя, вызывал спазмы страха в их животах. Как отыскать вора в такой огромной праздной толпе, ведь на Ханских лугах соберутся не только жители Казани, но и приедут сотни гостей.

Улу-карачи к страхам караульщиков отнёсся с добродушной усмешкой. А на просьбу баши Арслана поберечься и не выводить красавца-скакуна на традиционные скачки, оставив его под надёжной охраной в конюшнях эмирского дворца, Ахмед-Ширин лишь рассмеялся:

– Поистине, дорогой баши Арслан, мне бы хотелось взглянуть на этого вора, наводящего ужас на всех стражников города. Я бы даже рискнул взглянуть на него, сидящего на спине моего Тулпара.

Грузный баши Арслан, согнувшись напополам перед могущественным эмиром, так и остался стоять в униженной позе, обливался потом и едва сдерживал дробный стук зубов. Улу-карачи смеялся! Он смеялся, а кому, как не баши, отвечавшему за порядок в столице, было не знать этого смеха ширинского эмира. Вот так же смеясь, он предавал казни своих врагов и жестоко расправлялся с неугодными или посмевшими не исполнить его воли. Смехом своим Ахмед-Ширин дал понять баши: он не был намерен лишаться главного приза на скачках Сабантуя из одних только страхов начальника городской стражи. Он и не допускал, что ничтожный вор мог лишить его, могущественного улу-карачи, самого большого удовольствия в жизни – стать превыше повелителя. А именно этого добивался ширинский эмир. Самый лучший жеребец из ханских конюшен был очень хорош, но Тулпар, приобретённый Ахмед-Ширином на последней ярмарке, превосходил его по многим качествам.

Ахмед-Ширин покинул баши и отправился по широкой лестнице своего роскошного дворца на женскую половину. Гаремные служители склонялись, едва завидев щуплую фигуру седобородого эмира. Этот сухонький и невзрачный с виду вельможа, чьи года перешагнули за шестой десяток, умел наводить ужас не только на своих домочадцев. Под взглядом его острых, буравящих насквозь глаз склонялись и знатные мурзы, и могущественные беки. Не склонялся только один человек – его старший сын Кель-Ахмед. Между отцом и сыном долгие годы шло соперничество. Соперничество, в котором пока одерживал вверх Ахмед-Ширин. Могущественный эмир шёл по коридорам женской половины, и чем ближе он подходил к заветной цели, тем больше менялось грозное лицо его. Лёгкую ореховую дверку, с искусно вырезанными на ней павлинами, Ахмед-Ширин распахнул с юношеским нетерпением.

– Лейла, девочка моя, ты готова отправиться на праздник? – Старый эмир обратился к девушке, безмолвно глядевшей на него своими влажными газельими глазами. И если бы увидел его кто-либо в это мгновение, то и не узнал бы грозного улу-карачи, с мнением которого вынужден был считаться сам хан. Лицо Ахмед-Ширина сияло добродушной улыбкой, а глаза так и ласкали стройный девичий стан. Эта наложница, изменившая жизнь старого эмира, была подарена ему ширазским купцом Шамс ад-дином Мухаммадом. Два года, пролетевшие с той поры, наполнились для эмира особым смыслом и очарованием поздней любви. Она стала его последней страстью, ярчайшей звездой на закатном небосклоне жизни эмира. Призывая прекрасную наложницу для ночных утех, он пил густой настой, приготовленный искусным лекарем. Этот напиток будил мужские силы, позволял постаревшему эмиру покорять высоты, давно уже недоступные ему. Всякий раз, когда Ахмед-Ширин посылал за лекарем и требовал любовный напиток, убелённый сединами табиб укоризненно качал головой:

– Будьте осторожны, господин, нельзя вернуть юношескую силу и мощь. Сердце ваше обременено грузом лет, выдержит ли оно тяжесть бессонных ночей и необузданной страсти?

Но Ахмед-Ширин и слышать ничего не хотел. Ширазская красавица сводила его с ума, и ради неё хотел бы он скинуть лет двадцать, а может и более того. Большой любитель поэзии, эмир не раз шептал на ушко юной возлюбленной:

Любимые газели Хафиза наполняли ночи удивительной негой, истомой любви, в которой старый эмир ощущал себя рабом. И так сладостно было лежать у ног прекрасной пери, так приятно щекотало нервы осознание зависимости от одалиски. И даже холодность Лейлы, так часто посещавшая юную прелестницу, разжигала его страсть ещё больше. Не сразу он нашёл то волшебное средство, что разжигало ледяное сердце девушки. А средство было простое, так часто употребляемое на Востоке. Главный евнух эмира нашел на базаре Ташаяк торговца тайным зельем. И эмир дрожащими от нетерпения руками преподнёс прекрасной невольнице кубок с шербетом и зельем, добавленным в него. Она радостно улыбнулась, почувствовав знакомый вкус в напитке и, осушив кубок до дна, изменилась в тот же миг. Что за очаровательное, страстное и одновременно нежное создание явилось тогда перед его глазами. Как танцевала она перед старым эмиром, зажигала своим танцем необузданный огонь в его чреслах! Как ликовала и смеялась под его ласками, таяла, как податливая глина в руках! Его Лейла, ради которой он забыл весь свой гарем – и надоевших жён, и наложниц, многих из которых не видел и в лицо. К чему были другие женщины, когда он владел Лейлой, а Лейла владела им!

– Ты больна, моя девочка? – тревожно спросил эмир, завидев печаль в глазах наложницы. Хотел приласкать, потянулся морщинистой ладонью, но девушка отвернулась от него, закуталась в накидку, расшитую золотыми нитями.

– Хочешь выпить шербета? – вкрадчиво спросил он, и глаза девушки сверкнули из-под накидки, а розовый язычок нетерпеливо облизал полные губки.

– Получишь его, как только войдём в мой шатёр! Сегодня я хочу заняться любовью на Ханском лугу, хочу, чтобы вокруг разливалась не тишина ночи, а восторженный гул многотысячной толпы. Хочу ощутить, как нашей страстью дышат все вокруг, и ты тоже хочешь ощутить это, о моя маленькая Лейла!

Девушка склонилась перед эмиром:

– Так поспешим же скорей, мой повелитель!

Уже на пороге комнаты она остановилась, улыбнулась Ахмед-Ширину, лукаво изогнув бархатную бровь:

– А как же ваши жёны, господин, вы не возьмёте их на праздник?

– Они останутся дома, – отмахнулся эмир, – достаточно я баловал их своим вниманием в прошедшие годы. Коли их угораздило так рано стать старухами, пусть нянчат моих внуков!

Лейла рассмеялась, поймала руку эмира и повлекла его за собой по переходам гарема. И он спешил следом, как влюблённый юноша, успевая попутно прикладывать к старческим губам нежную девичью ручку: «Когда тебя – мой сладкий плод, возьмёт иссохший, жадный рот…»