В стенах Московского Кремля, в великокняжеских палатах, дожидался великий князь Иван III своей новой жены. Ещё зимой отправилось новое посольство во главе с вездесущим Иваном Фрязиным по уже проторенному пути в Рим. Закончились длившиеся три года переговоры папы римского и московского государя. Теперь русское посольство отправилось не для переговоров, а за самой византийской царевной. В Риме к тому времени почил папа Павел, и конклав по традиции заперся в Ватикане, а через несколько дней известил Рим и весь католический мир об избрании нового папы, пустив из трубы Ватикана белый дым[137]. По дошедшим до Москвы сведениям новый папа римский короновался тиарой папской под именем Калист. Но для московского посольства и уже решённого ранее вопроса о браке византийки и русского князя смена папы не имела большого значения. В великокняжеских грамотах начертали имя нового папы и отправили их с посольством.

Князь достал ларец, устроенный в тайном месте, а из него извлёк на свет портрет будущей супруги, писанный подобно иконе. Вещицу эту привёз год назад папский посол Антон Фрязин, именовавшийся в Риме Антонио Джисларди. Русский государь прозвал его Фрязиным оттого, что обнаружилось родство между Иваном Фрязиным и римским послом. А приходился тот Антонио племянником Ивану Фрязину, носившему в Италии имя Джан Батистделла Вольпе. Оба итальянца устроились на жительство в Москве и приносили немалую пользу великому князю не только в деле сватовства к византийской принцессе, но и большими познаниями своими в инженерном деле.

Иван III не без интереса вглядывался в писанное художником лицо принцессы. С портрета, выполненного в лучших традициях итальянского Высокого Возрождения, глядело на него белое пухлое лицо с круглыми глазами и не лишённое приятности. Из-за иноземных одежд, украшавших принцессу, нелегко было уловить, то ли многочисленные, шитые золотом, платья делают принцессу полной, то ли сама она дородна телом. Великий князь украдкой вздохнул. Что принесёт ему этот союз? Сколько споров было в Боярской думе, сколько разговоров с матушкой – великой княгиней, сколько с митрополитом проведено было ночей в одних и тех же думах? Столько же, сколько было доводов за этот брак, столько же было и противных ему. А кроме всех выгод и потерь в великокняжеском браке получал он жену, с которой следовало делить постель и рожать детей. И тайно государь боялся этого более всего прочего. После смерти супруги да и при жизни её, когда великая княгиня Мария Борисовна была тяжело больна, спал он тайно с дворовой девкой, прибиравшей его покои. Ладная была девка, справная и лицом и телом, а что влекло к ней больше всего, была та девка немой. Никто и не знал о забавах великого князя, кроме его доверенного постельничего. А год назад девка понесла, и пришлось отправить её с ребёнком в глухую деревеньку, обеспечить пропитание ей и великокняжескому отпрыску до конца дней. Теперь явится в его покои не девка, которую можно было, задрав подол сарафана, опрокинуть на постель. Войдёт в его жизнь особа царской крови. Как подступиться к ней, как вести себя с высокородной женой, привыкшей к галантному обращению?

Великий князь отложил портрет царевны в сторону и заходил тяжёлыми шагами по горнице, заложив руки за спину и ссутулясь. Не одни только мысли о будущем потомстве и продолжении рода посещали в этот неспокойный год великого князя. Управление государством, которое он создавал шаг за шагом, требовало неимоверных умственных и физических усилий. Порою мало ему было дня, полного заседаний в душной Боярской думе, и ночами поднимался он с постели и ходил взад-вперёд по опочивальне, прокручивал в голове тяжёлые неповоротливые мысли. Ложился лишь тогда, когда выстраивалась стройная цепочка из действий, какие следовало воспринять немедля. И только тогда, успокоенный, засыпал сном невинного дитя, чтобы с рассветом подняться и отдать чёткие властные распоряжения. Не ведал великий князь Московский Иван III, что скажут про него современники: «Он делал политику и завоёвывал новые земли, не выходя из своего дворца». С той поры как Иван III начал переговоры с Римом, успел он присоединить к Великому княжеству Московскому Новгородскую республику, с какой воевал долгие годы. Два года назад вольные новгородцы, не желая быть под пятой Москвы, на вече признали себя вассалами великого князя Литовского и короля Польского Казимира IV. Но не смирился великий князь с решением новгородцев. Летом прошлого года на Господин Великий Новгород двинулись войска, и в сражении при реке Шелони[138] новгородское ополчение было разбито московскими полками. И вынужден был Новгород признать верховную власть Москвы, отказался вести самостоятельную политику. А спустя месяц русским полкам пришлось двинуть свои силы к реке Оке. Хан Большой Орды Ахмат не успокоился своими неудачными набегами на Русь, нашёл себе союзника в борьбе с Иваном III. Извечный соперник московского князя Казимир IV обещал во всём поддерживать хана. Летом 1472 года орда Ахмата выступила с литовских рубежей и напала на город Алексин. Осада не была долгой, узнав о продвигавшихся быстрыми темпами московитах, хан Ахмат отступил, но приказал поджечь город и увёл за собой сотни пленных.

Этим же летом Иван III исполнил давнюю задумку, послал воеводу Фёдора Пёстрого с войском в верхнее течение Камы, в земли, подвластные Новгороду. Воевода Великую Пермь[139] завоевал и присоединил к землям быстро растущего княжества Московского. Завоевание Великой Перми и возможность влияния на Югорские земли позволили Руси не только выйти за Урал, в бассейн реки Обь, но и охватить земли Казанского ханства с севера и северо-востока так глубоко, как никогда ещё не приближались московиты к землям казанцев.

Задумался великий князь и не сразу разглядел Антона – ловкого племянника Ивана Фрязина, представшего пред очами государя в нарядном модного кроя кафтане и со шляпою в руках. Антона государь недолюбливал, но своих истинных чувств не показывал, не желал отпугивать иностранцев от двора. Оба Фрязина были лично знакомы с византийской невестой князя, оба в совершенстве владели языками, на их помощь уповал Иван III, когда думал о приближении царевны к Москве.

Антон Фрязин поклонился государю и протянул грамоту, предварительно вынув её из кожаного мешочка.

– Что сие? – с подозрительностью спросил великий князь, не протягивая руки.

– То – послание дяди моего, Ивана Фрязина, – поспешно молвил итальянец. – В нём дядюшка мой сообщает подробный отчёт о продвижении царевны Софьи.

– Отчего письмо пришло не через Посольский Приказ? – продолжал допытываться великий князь.

– Господин мой, – в обаятельной улыбке, сверкнув белыми зубами, Фрязин принялся объяснять: – Письмо послано по купеческой почте, так оно добирается быстрей всего. А привёз его венецианский купец Тревизан. Уж вспомните, государь, Тревизан в прошлом году прибыл со мной из Рима тогда, когда привёз я вам портрет будущей государыни и грамоту от папы Павла!

– Помню я вашего купца, – нехотя промолвил великий князь, сверля взглядом белевшую в руках Фрязина грамотку. «Взять аль отправить к дьякам?» – зудело в голове. Всё же руку протянул и послание взял. «А вдруг зайдёт у византийской царевны разговор с итальянцами, да скажут ей, что московский князь не пожелал даже узнать, как идёт её путь в страну, где предстоит Зое Палеолог стать великой княгиней»! – подумал да и обозлился сам на себя. Отчего всё так сложно, не проще ли было взять в жёны дочь любого удельного князя из тех, кто ещё силён своей властью. Перед русской княжной мог быть самим собой, а не думать каждое мгновение, как сесть, как встать да что сказать будущей супруге.

Двинулся к дверям, чтоб позвать дьяка, но вспомнил про Антона Фрязина. Повернулся к нему, по-прежнему улыбавшемуся во весь рот, подумал внезапно: «Ишь, зубищи какие, истинно волчьи!» А вслух сказал другое:

– Ещё что имеешь ко мне?

– Ничего, мой господин, – поспешно поклонился Фрязин, – позвольте удалиться?

– Ступай, – махнул рукой великий князь, а сам уже думал о своём, забыв про итальянца.

А Антон Фрязин, он же Джисларди, из палат великокняжеских вышел, не помня себя от радости. И сейчас не мог забыть, как потёк липкий, противный пот по спине, когда упомянул имя Тревизана. Имя это назвал по тайной просьбе дядюшки своего, Ивана Фрязина, везущего сейчас по дорогам Германии византийскую царевну Зою. Опасался Иван Фрязин, не всплыла ли их авантюра прошлого года на божий свет, не прознал ли великий князь Московский о проделках своего любимца. А опасениям тем были серьёзные причины.

Когда осенью 1471 года Антон Фрязин прибыл в Москву с портретом княжеской невесты, с ним из Венеции прибыл посол Тревизан, назвавшийся купцом. Имел тот посол миссию посредством помощи великого князя Московского попасть в Большую Орду, к хану Ахмату. Венецианский дож и Большой совет Республики Святого Марка решились вести переговоры с ханом Ахматом о венецианско-ордынском союзе против воинственных османов. Султан Мехмед II уже захватил принадлежавший республике остров Архипелаг в Эгейском море, а теперь имел виды на Крит и Ионические острова. Чтобы отстоять свои владения, Венеция готова была пойти на сделку с любым сильным государем. Посол Тревизан имел неограниченные возможности и не был стеснён в средствах. Немало золотых дукатов из его кошелей перекочевало в карманы Антона и Ивана Фрязиных. Оба уверяли венецианца, что тому не следует открываться русскому государю, они и сами смогут сопроводить посла до Ахматовой Орды и научат, как представиться хану. Когда же дело было сделано, пришёл страх. А как дознается великий князь об их бездумном распорядительстве, о дарах и дукатах, предназначенных московскому государю, а вместо этого осевших в кошелях итальянцев! Не покажется ли тогда чужеземцам небо с овчинку, как любили говаривать русские. К тому же хан Ахмат – самый большой враг московитов, не один год ходит он в набеги на русские земли, не один год грозится и требует выплаты дани. Но государственный скандал, какой мог разразиться по вине Фрязиных, казалось, прошёл стороной. И Антон, приободрясь, отправился домой отписать дядюшке, обещавшему ждать ответа в Колыване[140], о том, что князь Иван ничего не ведает и можно спокойно возвращаться в Москву.