Шептяк-бек все дни проводил в ханской канцелярии, перебирал пыльные мешочки, хранившие переписку государей, отчёты о приёме посольств. Отстранённый от дел дипломатии вступившим на трон ханом Ибрагимом, сейчас он вновь занял это привычное место. Повелитель по достоинству оценил его государственный ум и горячее желание приносить пользу родному ханству. Но Шептяк-бек знал точно: на решение хана повлияли отношения, сложившиеся между казанской ханум и старым дипломатом. Нурсолтан переменилась к мужу. Пять лет её замужества за ханом Ибрагимом унесли прочь и ненависть, и недоверие. Немало месяцев старому дипломату пришлось потратить на то, чтобы Нурсолтан смирилась со своим высокопоставленным супругом. Немало воды утекло прежде, чем он смог снова возродить в ней желание приносить пользу стране, в которую привела её воля Аллаха. И триумфом дипломата стал день, когда Нурсолтан сказала ему:

– Я помню слова Пророка нашего: «Мне был показан ад, и оказалось, что большинство из находящихся там женщин те, кто проявил неблагодарность». Я забуду всё зло, что стало между мной и Ибрагимом. Всевышний привёл меня на эту землю, он наделил меня властью, чтобы я могла творить добро и справедливость. Кто ещё мог дать мне столь бесценный дар?

И когда Нурсолтан покинула старого бека, отправившись на поиски мужа, Шептяк-бек возвёл заблестевшие слезами глаза к небу:

– О! Велик Аллах! Воистину велик!

Государственный гений госпожи более не дремал в разбитой болью душе. В тот день не она ли выступила на диване, не побоялась высказать своё мнение перед десятком воинственно настроенных карачи и огланов? Не её ли совет принял повелитель, заключив мир с великим князем? Войско московитов удовольствовалось выданным русским полоном за сорок лет и отошло за пограничную реку Суру. Казанское ханство в те дни избежало большой беды. Ему ли, старому дипломату, было не знать, как опасен был северный сосед. Великий князь всея Руси Иван III за годы своего недолгого правления сумел так сплотить и собрать воедино своё государство, как не могли до него сделать ни отец его, ни деды, смирявшиеся с князьями-удельщиками. И войско он собрал великое, и воевать московиты умели. Права была ханум Нурсолтан. Не ссориться, а мириться следовало с опасным соседом. Мириться для того, чтобы сохранить ханство в целости и покое. Что с того, что нельзя пойти в набеги на русские города? Простор вокруг велик, и для удалых джигитов всегда найдётся где взять добычу!

Узловатая рука Шептяк-бека наткнулась на парчовый мешочек с жемчужиной, привешенной на шнуре из золотой канители. Так и есть, память не изменила ему. То было письмо московского митрополита Ионы, писанное ему, беку Шептяку. Достав грамоту, зашуршавшую пожелтевшим пергаментом[131], старый дипломат перечитал подчёркнутые его рукой строки. Просил тогда митрополит Иона в униженных словах приятеля своего, князя Шептяка, которого знал по посольским делам, о помощи в представительстве казанскому хану Махмуду. С письмом этим посылал двух слуг с подарками. Задумался Шептяк-бек, разглядывая старославянскую вязь письма. «Смилуйся над нами Аллах! Как переменчиво колесо жизни, восемнадцать лет назад московиты униженно просили казанского господина о встрече, сегодня же мы кланяемся князю московитов!»[132]

Отложив грамоту московского митрополита, илчи[133] позвонил в серебряный колокольчик, лежавший на столе. Бакши Латыф-мурза явился в тот же миг:

– Принесите, уважаемый бакши, тайный архив и позовите хранителя казны.

Хранитель ханской казны считал себя персоной важной и к илчи, который не так давно подвергался опале, идти не спешил. Шептяк-бек к его приходу уже нашёл в архиве интересующие его бумаги. Бумаги эти относились к последнему году правления хана Махмуда. И лишь потому, что хан был тогда сильно болен и болезнь его закончилась смертью, принять что-либо важное по этому вопросу не удалось. Да и правление сына Махмуда, Халиля, было столь коротко, что и здесь ничего не успелось. Шептяк-бек не отрывал глаз от уже прочитанных когда-то строк. То было письмо от князя, подвластного ханству народа башкир. На границе княжеского удела, в великих горах Яицких[134], охотниками князя был обнаружен заброшенный серебряный рудник. Рудник принадлежал ранее золотоордынским правителям, а заброшен был после губительных набегов войск хромого Тимура. Если тайно послать туда своих людей и разрабатывать рудник дальше, то пошло бы в казну серебро. И этот нежданный, никем не учтённый источник дохода пополнил бы ряды защитников ханства, выросли бы новые мечети, медресе. Шептяк-бек мечтательно возвёл глаза к расписанному голубой эмалью и зеленью виноградных листьев куполообразному потолку. Перед такой новостью хану Ибрагиму не устоять. Только тайное дело это следовало обдумать со всей тщательностью и преподнести повелителю, как готовое к употреблению изысканное блюдо. Сладкой и желанной будет эта весть для молодого господина, не он ли на каждом заседании дивана твердит, что следует увеличивать гарнизоны казаков как внутренней, так и внешней службы[135]. Но в казне, как всегда, не находилось средств на эту дорогостоящую прихоть хана. Прихотью повелителя величали карачи желание воинственного Ибрагима иметь больше служилых воинов. Каждый казак обходился казне недёшево. Сколько акче уходило на вооружение, содержание, а за особые воинские заслуги или по старости каждого следовало одарить небольшим наделом земли или же деньгами, на которые воин мог доживать свои дни в покое и достатке. Знал Шептяк-бек, не одно только это обстоятельство заставляло знатных карачи отказывать своему хану, уверять, что при правителе Махмуде вполне хватало и малого числа казаков, чтобы заставлять врагов трепетать от страха. Эмиры, подговариваемые улу-карачи Ахмед-Ширином, опасались возвышения повелителя. Чем больше воинов будет в ханском гарнизоне, тем больше будет его власть. Не захочет ли он когда-нибудь поставить на колени знатнейших эмиров? Хан Махмуд имел немалую власть, и редкий бек осмеливался перечить слову господина, но Махмуд умер, и карачи почувствовали свою силу. Следует ли теперь терять то, что с таким трудом досталось богатейшим вельможам казанским, следует ли терять власть и своё право говорить «нет» самому хану?! Теперь же, заимев серебряный рудник, повелитель сможет без решения карачи набрать столько воинов, сколько пожелает. И весть об этом преподнесёт ему он, бек Шептяк. Хан Ибрагим и так уже благодарен ему за ханум, теперь же будет обязан старому дипломату и укреплением своей власти.

Сладостные мысли и видения прервал ханский казначей, с недовольным видом входивший в посольскую канцелярию. Аслам-бек был невысок ростом, лицом смугл, имел широкие скулы и удлинённые к вискам узкие глаза. Казалось, к его крови и не примешивалась долгие сотни лет кровь прекрасных пленниц с белой кожей и большими глазами. А эта кровь побеждённых сумела сделать то, что неподвластно было её обладателям. Кровь эта сделала многих потомков-чингизидов похожими на женщин, рожавших победителям светлоглазых сынов. Во внешности же Аслам-бека всё говорило о приближённости к расе великого Чингиз-хана. Всё, кроме полного отсутствия воинственности, присущей всем монголам. Не одно поколение предков Аслам-бека ведало казначейскими делами, тянулась эта принадлежность к столь ответственному и важному делу из глубины веков ещё из сарайской ставки золотоордынских ханов. Мальчики, рождённые в этой семье, с раннего детства усаживались за костяные счёты, учились отличать динар от диргема, а генуэзскую лиру от франкийского экю.

Аслам-бек, не дожидаясь приглашения старого дипломата, расположился в канапе[136], придирчиво оглядел убранство посольской канцелярии.

– Слишком много шика, уважаемый бек, – поджав тонкие губы, молвил ханский казначей. – К чему в канцелярии столько дорогих вещей? Этот столик не иначе индийской работы, ему цена в сто диргемов. А эти занавеси венецианского бархата, а золотое шитьё на них! Кто тратит, не считая, – обеднеет, не зная!

Шептяк-бек улыбнулся признанному государственному скряге:

– Уважаемый Аслам-бек, послы, прибывающие со всех концов света в наше ханство, всегда посещают эту канцелярию. Посмеем ли мы умалить могущество нашего повелителя бедным убранством ханских помещений. Что скажут своим государям послы, возвратясь из Казани? Что мы прозябаем в нищете и не умеем достойно принять иноземных посланников!

Аслам-бек недовольно дёрнул головой, ни слова не сказав, но всем своим видом выразил несогласие с беком Шептяком. Он даже привстал с канапе, без особой надобности оправил чапан, скромностью и непритязательностью своей более подходящий скромному суфию, чем одному из могущественных сановников хана. Старый дипломат опустил голову, скрывая насмешливую улыбку. О жадности ханского казначея ходили легенды, к тому же жадность его распространялась в равной степени как на личные богатства, так и на казну повелителя. В народе даже ходило меткое выражение: «Жаден, как скряга Аслам-бек». На этой величайшей скупости, а особенно на неумеренной тяге ханского казначея выделиться из штата придворных необычным видом и особыми заслугами, и хотел сегодня сыграть блистательный дипломат Шептяк-бек.

– Не желаю отнимать вашего драгоценного времени, уважаемый бек, а потому приступим сразу к делу. Я позволил пригласить вас к себе потому, что эти комнаты имеют одну прекрасную особенность. Они никем не прослушиваются. Это было сделано в интересах сохранения государственных тайн, каких немало слышали эти стены. А наше дело именно такое, о нём знаю пока только я один. Вы – второй человек во всём ханстве, которого я хочу посвятить в эту тайну.

По загоревшимся глазам Аслам-бека и тому, как он поспешно опустился назад в канапе, Шептяк-бек понял, он на верном пути. Дипломат поправил свитки на столе и продолжил:

– На моём столе бумаги из секретного архива, содержащие государственную тайну. В Яицких горах, вблизи башкирских земель, найден серебряный рудник, которому, похоже, нет хозяина. Рудник не разработан полностью и хранит в своих недрах немалое количество серебра. Вот, взгляните. – Шептяк-бек высыпал из бархатного кошеля на стол несколько кусков руды, в которых опытный глаз казначея сразу различил блестящие вкрапления серебра.

– Это прислал башкирский князь, владеющий пограничными землями. До рудника от его земель не более дня пути, – нарочито небрежным тоном бросил дипломат.

Аслам-бек ухватил кусок руды, отошёл с ним к окну, внимательно разглядел всё до мельчайшей серебряной капельки.

– Своё серебро, – мечтательно произнёс он, – без труда можно наладить монетное производство. Казна переполнится казанскими диргемами.

– Верно мыслите, уважаемый бек! Свой монетный двор, вот что нам вскоре понадобится, и вполне возможно, что повелитель пожелает сделать этот двор тайным.

– Тайным? – Казначей поспешно вернулся к столу, склонился над беком Шептяком. – Не значит ли это, что монеты уйдут на дело, минуя ханскую казну?

– Вы умны и проницательны, бек, – польстил казначею Шептяк-бек и, опережая его возражения, продолжил: – Повелителю нужны деньги, не прошедшие через казну. Ханской казной распоряжается диван, и вам ли не знать, Аслам-бек, как долго хан выпрашивает деньги у карачи для своих воинов. Теперь же повелитель не будет зависеть от карачи, и ваша казна останется в целости.

При последних словах дипломата в полных недоумения глазах ханского казначея мелькнул проблеск радости:

– Это хорошо, когда казна полна, и никто не запускает в неё руку. Мой дед учил меня, что многие правители любят тратить казну, не пополняя её при этом. Ханству с пустой казной грозит вымирание, оно становится подобным нищему дервишу, гремящему своей глиняной чашей для подаяний.

Аслам-бека даже передёрнуло, словно нарисованная им самим картина уже грозила его родной стране.

– Но нам не следует этого опасаться, – осторожно продолжил Шептяк-бек, – хан получит средства на содержание своих воинов, ваша казна останется нетронутой. К вашему же сану, мой уважаемый бек, прибавится почётная должность начальника монетного двора.

– О! – возглас удивления, вырвавшийся из горла Аслам-бека, вызвал новую улыбку на лице бека Шептяка.

– Я думаю, только вам повелитель доверит эту ответственную и тайную миссию. К тому же ваш монетный двор никогда не опустеет, хан будет брать изготовленные монеты, но с рудника будет поступать новое серебро.

– Аллах Всемогущий, как всё просто, – прошептал ханский казначей. В это мгновение он уже видел себя самым приближённым лицом хана Ибрагима, а свой будущий монетный двор неиссякаемым источником серебра, текущим через его руки.

– Яицкие горы и в самом деле так богаты? – всё ещё находясь под властью своих видений, спросил Аслам-бек.

– Я могу рассказать притчу, которую башкиры передают из поколения в поколение, – произнёс Шептяк-бек.

Он расслабил напряжённое тело и поудобнее устроился в канапе. Теперь он ясно видел: Аслам-бек побеждён и будет хранить тайну из-за одной только боязни потерять новое место, какое пообещал ему старый дипломат.

– Было это в далёкие времена, когда на небе сияли два солнца. Одно блистало днём, а другое освещало землю ночью. Надоело это одному башкирскому баю, не мог он спать ни днём, ни ночью. И бросил тогда клич по всей башкирской земле: «Кто сумеет сбить стрелой одно из солнц, тот получит половину моего улуса и дочь-красавицу в жёны». Много джигитов приехало попытать счастья, да только никто не мог сбить солнца. И пришёл тогда великий батыр, славящийся силой своей могучей. Зарядил он серебряный лук стрелою сверкающей и пустил её в небо. Долго летела та стрела и добралась до солнца. Попала стрела в самую середину и расколола солнце. Упала его половинка на землю, а другая осталась на небе. Та половинка, что на землю упала, ударилась о камни Яицких гор, разбилась на мелкие сверкающие частицы и наполнила недра гор золотом, серебром и драгоценными камнями. А ту, что на небе осталась, назвали луной, и по ночам светила она неярко, никому не мешая спать.

– Хорошая притча, – прикрыв глаза, медленно произнёс Аслам-бек, – значит, в этих горах не только серебро можно добыть.

Усмехнулся Шептяк-бек: «Никогда не будет предела жадности у ханского казначея. Не получил ещё серебра с рудника, а мечтает уже о большем!»